Древнее зло в глубине · Часть 6

В тот миг, когда его лицо медленно наклонилось к ней, Рида перестала дышать. Она не отшатнулась — лишь слабо вздрогнули пальцы, всё ещё цеплявшиеся за рукав, да ресницы на миг опустились и снова поднялись, будто она не могла поверить, что это происходит наяву, здесь, в тёплой горнице, пахнущей хлебом, мёдом и сушёными травами. Его поцелуй вышел нежным — едва ощутимым, как первое касание солнечного луча, просочившегося сквозь ставню. Рида тихо, почти беззвучно выдохнула ему в губы и замерла. Потом её веки медленно опустились, плечи дрогнули, и она, сама того не заметив, потянулась ему навстречу — совсем чуть-чуть, как цветок, повернувшийся к свету. Когда он прошептал: — Куда я теперь от тебя денусь... — Рида судорожно всхлипнула. Не от горя — от переполнившего её тепла, которому не было названия. Её руки, до этого нерешительные, вдруг осмелели: одна скользнула по его плечу, а вторая легла на грудь, словно желая убедиться, что он настоящий, что ни лес, ни пламя, ни что-то иное его не забрали. Её тёплые карие глаза, полные непролитых слёз, распахнулись и взглянули на него так, будто впервые в жизни увидели этот день по-настоящему. — Никуда... — прошептала она в ответ, и губы её тронула робкая, счастливая улыбка, всё ещё подрагивающая от недавнего страха и нахлынувшей радости. — Раз уж я тебя не отпустила... значит, никуда. Она засмеялась — тихо, прерывисто, уткнувшись лбом в его плечо, будто прятала от него слёзы облегчения. Её худенькие плечи ещё подрагивали, а пальцы крепче сжали ткань его одежды. Солнечный луч из-за ставни скользнул по её медным волосам, высветив тёплые пряди, выбившиеся из небрежной причёски. Снаружи, за закрытой дверью, по-прежнему доносился далёкий стук молота, голоса у колодца и ленивый лай собаки, но здесь, в маленькой горнице, всё это было лишь частью другого, далёкого мира. Наконец Рида подняла голову. Её глаза сияли, щёки полыхали, но смотрела она прямо и решительно — и в то же время до невозможности нежно. Она не отодвинулась от него ни на шаг, лишь облизнула пересохшие губы и спросила совсем тихо, почти бездыханно: — И что же мне теперь... делать с тобой? Она тут же смутилась собственной дерзости, но не отвела взгляда. За окном всё так же мирно текла жизнь Мирраха, не подозревавшая, что в доме старосты между двумя людьми только что оборвалась какая-то невидимая нить ожидания и началась другая — куда более крепкая. На севере, над лесом, стояла чистая, спокойная синева, и даже птицы, замолчавшие было после подземного пожара, снова запели, но осторожно, будто ещё не до конца поверив тишине.

После его слов в горнице повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает уголь в остывающей печи. Рида замерла, всё ещё прижимаясь лбом к его плечу, но теперь медленно, недоверчиво подняла голову. Её губы беззвучно повторили следом, будто пробуя на вкус: — ...дом побольше, чем на одного... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Ты ведь это... не просто так сказал? Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В её карих, всё ещё влажных от слёз глазах вспыхнула растерянная радость, смешанная со страхом поверить слишком быстро. Одна рука Риды продолжала лежать на его груди, вторая — сжимала край его рукава, будто он мог растаять, как утренний туман. — То есть... — она тихо, нервно рассмеялась и облизнула пересохшие губы, — дом, в котором... может быть двое? Ты и... Она не договорила: щёки её вспыхнули до самых ушей, и она уткнулась лицом обратно ему в плечо, пряча улыбку. От неё пахло сушёной мятой, тёплым хлебом и тем особым трепетным теплом, какое бывает у человека, который ещё не до конца поверил в своё счастье. За дверью послышались шаги, но дальше крыльца не пошли — Гуннар явно не торопился возвращаться, давая им время. Потом с улицы донёсся его негромкий, деланно недовольный голос: — Ну и чего ты встал как вкопанный, {BLUE|Бран? Я тебе не сторож. Пусть дрова будут у восточной ограды до вечернего колокола, не то другим скажу, как ты с лесом торгуешься.} Где-то в отдалении коротко хохотнул возница, проскрипела телега. Деревня понемногу втягивалась в обычный дневной труд. Тёплый луч из-под ставни уже не пробивался узкой полосой, а лежал на полу широким золотым озером, и в нём лениво вздрагивали пылинки. Рида наконец подняла лицо. На ресницах у неё осталась одна маленькая слезинка, но глаза сияли. Она улыбнулась — смущённо, счастливо, почти виновато — и кончиками пальцев коснулась его подбородка, легко, как касаются дорогой вещи, которую всё ещё боятся принять в подарок. — Если ты построишь дом, — заговорила она шёпотом, — то я... я буду приносить туда хлеб. И тёплую воду. И не только по утрам. Она тихо засмеялась, но тут же стала серьёзной: — Только не говори, что это из-за того, что я вышла к тебе ночью с одеялом. Я ведь не для того... не из-за этого. Её пальцы, осмелев, накрыли его руку. Ладонь у неё была маленькая, тёплая, немного шершавая от работы — но держалась она за него крепко, как за самое надёжное, что появилось в её жизни. — Я хочу... — она запнулась, отвела взгляд, но договорила, — ...чтобы в этом доме, о котором ты говоришь, вечерами было не тихо. Понимаешь? Чтобы кто-то ждал. И чтобы ты возвращался. Снаружи Миррах жил обычной жизнью: пахло печным дымом, свежим сеном и разогретой на солнце землёй. Северный лес молчал, но молчание его больше не казалось угрозой — скорее, осторожным, чужим, но всё же покоем. Где-то очень далеко, среди уже начавших оживать крон, пронёсся едва уловимый ветер, но ни одна ветвь не шелохнулась, и ни один зверь не выдал присутствия Хранителей. Рида стояла перед Михаилом, всё такая же взъерошенная, босая, в простом домашнем платье с серой шалью на плечах, и смотрела на него с той отчаянной решимостью, с какой человек впервые делает выбор не по обязанности, а по велению сердца. — Ты ведь правда этого хочешь? — спросила она едва слышно, и в голосе её было больше не сомнение, а просьба: подтвердить то, что уже случилось между ними.

Его усмешка была лёгкой, почти мальчишеской, но голос, которым он добавил последние слова, прозвучал так нежно, что Рида вздрогнула, будто тёплый ветер внезапно коснулся её шеи. Она всё ещё держала его руку, но теперь её пальцы медленно сплелись с его, словно боялись отпустить и потерять то, что только что обрели. — Если там буду ждать я... — прошептала она, не сразу узнав собственный голос, — то, значит... ты останешься? И построишь дом? Она замолчала, потому что ответа уже вроде бы и не требовалось. В его словах было всё: и выбор, и обещание, и нежность, которой он, казалось, сам не ожидал от себя. Рида смотрела на него снизу вверх, и в её тёплых карих глазах одно за другим вспыхивали чувства — облегчение, счастье, робость, и где-то глубоко, как далёкое эхо, та самая недоверчивость, с которой смотрят на слишком хорошее, что могло быть сном. Она всхлипнула и засмеялась одновременно, прикрыв рот свободной ладонью. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — спросила она срывающимся полушёпотом. — Мне ведь теперь... до вечера хватит улыбаться. А потом снова. И ночью. И утром. Она поднялась на цыпочки и быстро, сбивчиво поцеловала его в уголок губ — неловко, как целуют не по обычаю, а по внезапному порыву, который оказался сильнее стыда. Потом тут же опустилась и уткнулась лбом ему в грудь, пряча разгоревшееся лицо. Её шаль сползла с одного плеча, щекоча ему руку ворсистой шерстяной бахромой. — Только не смейся... — пробормотала она, — я сама не знаю, что делаю. Так они стояли посреди тёплой горницы, в полосе солнечного света, где медленно кружились пылинки. Печь почти остыла, на столе стыл недоеденный хлеб, а за окнами Миррах жил своей привычной, шумной и беспечной жизнью. И никто из деревенских не мог знать, что в доме старосты только что прозвучали слова, из которых, возможно, однажды вырастет новый дом — с широкими окнами, тёплым очагом и тем особым ожиданием, что делает возвращение под вечер самым важным делом дня. Снаружи, неподалёку от крыльца, вновь послышался голос Гуннара: — Хватит уже листья жевать, {BLUE|Бран. Вечером поговорим про дальний участок.} Староста явно не спешил возвращаться, но его шаги всё же качнулись к двери. Рида вздрогнула и отстранилась, торопливо поправляя шаль. Взгляд у неё был виновато-счастливый, как у человека, которого застали за чем-то чарующим. Она провела ладонью по своим растрёпанным волосам, безуспешно заправляя выбившиеся пряди, и посмотрела на Михаила ярче прежнего. — Дедушка сейчас войдёт... — зашептала она, — скажи, что мы говорили про дом. Или нет... не говори. Он и так всё понимает. Она тихонько сжала его пальцы и, набравшись смелости, добавила: — А хочешь, я покажу тебе деревню? До вечерней работы. Ты ведь ещё ничего тут не видел, кроме колодца и телеги, а я каждый камень знаю. В её голосе слышалась радостная готовность и совсем небольшая, совсем простительная самодовольная нотка человека, который впервые хочет показать другому свой привычный мир.

Его ответ был коротким, но для Риды он прозвучал как музыка. Девушка на мгновение прикрыла глаза, словно впитывая эти слова, а потом решительно взяла его за руку — уже не робко, а по-хозяйски, словно имела на это полное право. — Тогда идём, — произнесла она с улыбкой, в которой смешались счастье и застенчивое торжество. — Только сначала скажу дедушке, а то он снова начнёт ворчать, что я потащила тебя неизвестно куда. Она приоткрыла дверь и выглянула на крыльцо. Гуннар стоял в двух шагах, делая вид, что внимательно рассматривает трещину в столбе, хотя было ясно: он слышал каждое слово из дома. Рида кашлянула, и старик обернулся, подняв лохматую бровь. — Дедушка, я покажу Михаилу деревню, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, но щёки её всё ещё горели. — Только до вечерней работы. Гуннар окинул их долгим взглядом, прищурился, перевёл глаза на их сцеплённые ладони, но не порицал. Лишь покачал головой и сунул трубку в рот, не раскуривая. — Идите, — наконец бросил он, и в его скрипучем голосе просквозило сдержанное тепло. — Только далеко за околицу не лезьте. Лес, конечно, притих, но это не значит, что он стал ручным. Потом, уже чуть тише, будто нехотя добавил: — И не слушайте, что станут болтать у колодца. Люди у нас любят в чужое счастье нос совать. Рида благодарно улыбнулась и, не выпуская руки Михаила, повела его со двора. Едва они вышли на улицу, навстречу дохнул густой дневной воздух: пахло свежим сеном, тёплым конским навозом, ржаным хлебом из соседних печей и речной глиной. Узкие улочки Мирраха были залиты солнцем, кое-где на низких каменных оградах лежали пыльные лоскуты сохнущего полотна, в придорожной канаве блестела вода, по которой скользили тени стрекоз. Деревня оказалась больше, чем можно было предположить ночью. Она тянулась от невысокого холма с домом старосты вниз, к пологому лугу и блестевшей в отдалении реке. Крыши были крыты тёмной дранкой, стены — грубо отёсанным бревном, но почти у каждого двора что-то цвело: жёлтые трепетные цветы, кусты с белыми ягодами, поздняя кашка. Между плетнями деловито бродили куры, а тощие пёстрые козы обгладывали молодые побеги. Их появление не осталось незамеченным. От колодца, где две женщины набирали воду, послышались приглушённые восклицания. Одна из них — круглолицая, в выцветшем платке — схватила подругу за локоть и зашептала, откровенно разглядывая Михаила. Другая, помоложе, с коромыслом на плечах, окинула его долгим, оценивающим взглядом и вдруг улыбнулась, качнув бёдрами. — Гляди-ка, {BLUE|Рида, — негромко, но так, чтобы её услышали, пропела она, — а мы-то решили, что ты прячешь у старосты старую книгу. А там парень, от которого, видать, и днём жарко. Рида вспыхнула до корней волос, но головы не опустила. Напротив — сделала полшага ближе к Михаилу, будто обозначая, что он не «парень откуда-то», а её спутник, с которым она идёт по собственной воле. Пальцы её крепче переплелись с его. — А ты, {BLUE|Неда, язык бы приберегла для тех, кто у тебя женихов спрашивает,} — парировала она, и голос её, хоть и звенел от смущения, прозвучал твёрдо. Женщина у колодца рассмеялась, махнула рукой, но в её взгляде мелькнуло настоящее любопытство. Потом она вдруг наклонилась к подруге, и до чуткого слуха Михаила донеслось её тихое: — А ведь правда хорош... как из старой сказки. Рида, разумеется, этого не услышала. Она уже тянула его дальше, мимо низкой кузницы, откуда с размеренным звоном вылетали удары молота, мимо длинного навеса, под которым на верёвках вялились пучки трав и крупные желтоватые рыбины, мимо пекарни, где пухлая женщина выставляла на окно свежие караваи. — Вот, смотри, — говорила Рида, показывая то на каменный жёлоб, по которому бежала прозрачная вода, то на старую липу у развилки, ствол которой был обмотан выцветшими лентами. — Это сердце деревни. Колодец, кузница, общая печь. А там... Она вдруг замерла, посмотрела в его лицо, и её улыбка сделалась тихой, тающей. Солнечный свет падал на её щёки, делая их почти персиковыми; на шее, там, где сползла шаль, виднелась маленькая ямочка, а кончики растрёпанных волос щекотали ключицу. От неё веяло уже не мятой и хлебом, а разогретой травой, мылом и лёгким, ещё совсем юным теплом. — А там — восточная сторона, где начинается луг. Оттуда весь Миррах как на ладони, и река видна. Хочешь туда? В её голосе снова прозвучала та робкая гордость человека, который ведёт дорогого гостя к самому лучшему месту в своём мире. И, хотя вокруг было полно деревенских взглядов, она смотрела только на него — с такой доверчивой радостью, будто от его ответа зависело нечто очень большое. Тёплый ветер прошёлся по улице, всколыхнул ленты на старой липе, поднял с дороги лёгкую пыль. Над крышами, высоко и спокойно, проплыл аист. Северный лес на горизонте стоял тёмной полосой, но не давил — молчал, как зверь, который пока признал их дорогу. Рида ждала, не выпуская его руки, и в каждом её движении читалось одно: она была счастлива идти с ним, куда бы он ни захотел, но в то же время боялась, что этот день может кончиться слишком быстро.

Его слова повисли в воздухе, как обещание, от которого Рида на миг перестала дышать. Она смотрела на него, и в её карих глазах, ещё недавно таких робких, теперь разгоралось что-то тёплое, почти дерзкое. Медленно, не отпуская его руки, она сделала шаг назад, увлекая его за собой с улицы в проулок, где меж плетней вились узкие тропы, а тяжёлые яблоневые ветви почти касались волос. — Тогда... — прошептала она, и голос её дрогнул от радости, — я покажу тебе одно место, где никто не станет глазеть на нас. Только... обещай не смеяться над тем, как я сама туда бегала, когда была маленькой. Она не стала ждать ответа. Её пальцы, всё ещё переплетённые с его, потянули его в сторону восточной околицы, минуя последние дворы, где на верёвках сушились травы, а высокая крапива щекотала деревянные заборы. Дорожка становилась уже, мягче, под ногами уже не было камня — только плотная, прогретая солнцем земля, кое-где пробитая подорожником и белыми звёздочками ромашек. Пахло мёдом, разогретым сеном и близкой рекой. Издалека доносился стук кузнечного молота, но с каждым шагом он становился всё глуше, пока не растворился в ровном стрекоте кузнечиков. Рида вела его к невысокому валу, поросшему диким клевером, за которым открывалась восточная луговина. Там, у старой раскидистой ивы, земля уходила вниз мягким зелёным склоном, а внизу, в серебристой излучине, блестела река, зажимавшая край деревни в прохладную ладонь. Она остановилась, счастливо выдохнув, и отпустила его руку только затем, чтобы расправить юбку и сбросить лёгкие пыльные сандалии на траву. Босая, разрумянившаяся, она шагнула на густую траву и обернулась к Михаилу, широко раскинув руки, будто показывая не место, а целый мир, который отныне принадлежал им двоим. — Вот. — выдохнула она. — Тут даже в самый шумный день тихо. Сюда редко кто приходит — разве что козы до старого плетня. Смотри... Она кивнула на открывшийся вид: внизу, в тёплой дымке, лежал Миррах — череда тёмных крыш, тонкие нити дыма над печными трубами, блики солнца в узких окнах. Чуть дальше, в излучине, сверкали мелкие волны, а за рекой начинались заливные луга, уходящие к восточному лесу, который отсюда казался почти синим. Ветер нёс от воды прохладу и лёгкий запах тины, смешанный с цветочной пыльцой. Рида посмотрела на него, и в её лице было столько нежности и ожидания, что, казалось, даже свет вокруг изменился — стал мягче, медленнее, интимнее. Она шагнула чуть ближе, и теперь между ними оставалось едва ли полшага. Её грудь вздымалась от быстрой ходьбы, на висках блестели крошечные капельки пота, а растрёпанные ветром пряди липли к щекам и шее. Не отводя взгляда, она заговорила — негромко, словно боясь спугнуть тишину: — Сюда я никого не приводила. Даже дедушка не знает, что я до сих пор сюда бегаю... Он думает, я у реки бельё полощу. Она смущённо улыбнулась и опустила взгляд, рассматривая свои босые ступни в траве. Потом, набравшись смелости, снова подняла глаза и прошептала: — Я рада, что ты сказал «на край света». Правда... я бы пошла. Даже если бы там не было ни одной дороги назад. Её сердце, которое Михаил слышал теперь так отчётливо, билось часто и неровно, но не от страха — от переполнявшего её счастья. Дыхание Риды было тёплым и лёгким, почти касалось его кожи, когда она, поддавшись порыву, вдруг потянулась и осторожно обняла его за шею, уткнувшись носом в изгиб плеча. От неё пахло нагретой солнцем тканью, молодым клевером и чем-то едва уловимым, как пахнет только разгорячённая юность. Она молчала, прижимаясь всё теснее, и её пальцы чуть дрожали на его затылке — не от холода, а от той самой смелости, которая приходит только рядом с тем, кому отдано сердце. Внизу, за краем луга, по серебристой реке медленно скользил чей-то одинокий ялик; над водой летали стрекозы, а в высокой траве неумолчно звенели кузнечики. — Останься здесь со мной... хоть немного, — прошептала она, не поднимая лица. — Пока солнце не устанет. И в этом «останься» было гораздо больше, чем просьба задержаться до вечера. Это было приглашение в маленький мир на двоих, где не было ни леса, ни колодца, ни чужих взглядов — только она, он и луг, залитый светом.

Она подалась навстречу, приподнялась на носках — и в тот же миг его губы накрыли её. Рида вздрогнула всем телом, но не от неожиданности, а от того, как сильно её захлестнуло тёплой, сладкой, смешанной с лёгким головокружением волной. Её губы, ещё вчера такие смелые в разговоре, оказались мягкими, по-девичьи нежными и едва заметно подрагивали — как трепещет крыло бабочки, впервые пробующее воздух. Она тихо выдохнула в поцелуй, и этот выдох прозвучал почти как стон облегчения. Пальцы её, до того лежавшие на его плечах, скользнули выше, запутались в его волосах, сжались на затылке, притягивая ближе — так, будто она боялась, что он растворится, стоит ей отпустить. От неё пахло тёплым клевером, лёгким мылом и чем-то юным, весенним, как первая земляника, поспевшая в тени. Её юбка, тронутая ветром, мягко обвила его ногу. Рида не умела целоваться и не пыталась это скрыть: её губы отвечали робко, сбивчиво, но с такой безоглядной отдачей, что в этом было больше искренности, чем в любом отточенном движении. Она прижималась всё теснее, пока между ними не осталось ни единой прослойки воздуха, и тогда почувствовала, как его руки смыкаются у неё на спине — крепко, надёжно, до сладкой тесноты, словно он забирал её всю, без остатка. Её сердце гулко ударило в рёбра, потом ещё раз, и ещё, превращаясь в сплошной, неровный гул. Она услышала собственный тихий, всхлипывающий смешок — то ли от счастья, то ли от нехватки воздуха, — и всё же не отстранилась. Напротив, она доверчиво подалась грудью ему навстречу, позволяя прижимать себя так тесно, что слышен стал, кажется, даже звон её бьющегося сердца. Луг вокруг поплыл. Высокая трава, нагретая солнцем, щекотала щиколотки; над ухом вился настойчивый шмель; где-то далеко внизу, у реки, плеснула рыба. Но Рида уже не различала этих звуков — всё утонуло в одном-единственном ощущении: он здесь, он целует её, он держит её так, словно она — самое дорогое, что случилось в этом мире. Её ресницы дрогнули, по щеке скатилась одна-единственная тёплая слеза — не от боли, а от щемящего, переполняющего изнутри счастья. Когда поцелуй стал мягче, медленнее, она не отстранилась. Её губы, припухшие и влажные, ещё несколько мгновений беззвучно ловили его, как во сне. Потом она приоткрыла глаза — и взгляд её затуманился, поплыл, словно от вина. На щеках горел густой румянец, на висках блестели капельки пота. Она смотрела на него снизу вверх, не размыкая сцепленных на его шее рук, и молчала, потому что любые слова сейчас показались бы слишком грубыми. Наконец Рида облизала губы и едва слышно, на самой границе дыхания, прошептала: — Ты... держишь меня так, будто я уже твоя... Её голос сорвался, но в нём не было ни страха, ни протеста — только изумление перед собственным счастьем. Она уткнулась лбом в его плечо, обнимая в ответ со всей силой, на которую было способно её худенькое, ещё по-подростковому лёгкое тело, и замерла так, боясь, что если пошевельнётся — волшебство рассеется. Внизу, у излучины, ветер гнал по воде серебристую рябь. Ветви старой ивы качнулись, уронив на них несколько узких листьев. День стоял в зените — тёплый, медовый, бесконечный, — и в этом скрытом от чужих глаз уголке мир сжимался до двух фигур, сплетённых в объятии на краю луга. Рида не двигалась, боясь разрушить момент. Её пальцы бессознательно перебирали складки его одежды на спине, а дыхание, тёплое и прерывистое, щекотало его шею. Она вся ещё дрожала — но уже не от робости, а от того, что чувства оказались больше неё самой.

Его слова упали между ними, как горячая капля в уже переполненную чашу. Рида не отстранилась — наоборот, её тонкие пальцы сильнее сжались на его затылке, а дыхание сбилось, стало неровным и лёгким, точно она разучилась дышать. Она на несколько мгновений замерла, осмысливая не столько сами слова, сколько то спокойное, уверенное «моё», которое прозвучало в его вопросе без тени сомнения. Потом она медленно подняла лицо. В её тёплых карих глазах дрожали солнечные пятна, а по щекам и шее разливался румянец — густой, почти вишнёвый. Губы её, ещё припухшие от поцелуя, приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но боялась, что голос сорвётся. Наконец она выдохнула едва слышно, и этот выдох был похож на сладкую капитуляцию: — Разве может быть иначе?.. — прошептала она, не сводя с него затуманенного взгляда. — Я ведь... перестала быть просто собой ещё там, на дороге. Ещё до того, как ты назвал своё имя. Она говорила тихо, но каждое слово ложилось между ними весомее клятвы. Её сердце под рёбрами колотилось так, что, казалось, сотрясало и её, и лёгкую ткань платья. Рида не отводила глаз, позволяя ему видеть всю её растерянность, и радость, и тот самый страх — не перед ним, а перед силой собственного чувства. Осторожно, словно делая самый смелый шаг в жизни, она приподнялась на носках и сама потянулась к его губам. Поцелуй вышел робким и влажным, с привкусом соли от непролитых слёз. Она целовала так, будто отвечала «да» на то, о чём он спросил, и это «да» длилось дольше любых слов. Затем, обессиленная, она опустилась на пятки, уткнулась лбом в его ключицу и зажмурилась до цветных кругов под веками. — Если ты спросишь ещё раз... — её голос теплом щекотал его шею, — я всё равно отвечу так же. Твоя. Ветер прошёлся по лугу, качнул ветви старой ивы, и длинные гибкие прутья задели их плечи, осыпая узкими листьями. Внизу, у реки, тихо вскрикнула какая-то птица, но здесь, под серебристо-зелёным шатром, мир оставался плотным, горячим и неподвижным, как между двумя ударами сердца. Рида не поднимала головы — она ждала, не зная, чего именно: то ли новых слов, то ли просто позволения оставаться в его руках ещё хотя бы до заката. Её ладони медленно соскользнули с его шеи на грудь, замерли на тёмной ткани, ощущая сквозь неё чужое спокойное тепло. Она тихо, почти беззвучно, рассмеялась — счастливо, смущённо, как человек, который наконец переступил невидимую черту и не хочет возвращаться назад.

Его вопрос прозвучал тихо, но прожёг её насквозь, как тонкая струйка растопленного мёда. Рида вздрогнула, её ладони на его груди сжались в ткань, а дыхание остановилось на полувдохе. Она не отпрянула — наоборот, её хрупкое тело будто прильнуло ещё ближе, ища опоры, словно колени вдруг ослабели. На несколько мгновений она спрятала лицо, уткнувшись носом в ямку у его ключицы, и только потом, собравшись с духом, подняла к нему залитые румянцем лицо. В её тёплых карих глазах дрожало смущение, смешанное с чем-то глубоким, почти взрослым — решимостью, которая удивляла даже её саму. Она облизала пересохшие губы, и голос её прозвучал неожиданно ясно, хотя щёки полыхали так, что, казалось, их можно было обжечь о неё пальцы. — Мне четырнадцать. Уже почти пятнадцать... — выдохнула она и тут же опустила взгляд, но не отодвинулась. — К осени будет пятнадцать. А по нашим обычаям... девушку считают взрослой к шестнадцати годам. Она замолчала, сбившись, и провела ладонью по его плечу — медленно, неосознанно, будто ласкала не ткань, а саму мысль о будущем. Потом снова подняла глаза, и в них уже проступила та самая отчаянная смелость, с которой она когда-то прибежала к нему босиком на предрассветную площадь. — Если ты спрашиваешь, когда сможешь... забрать меня совсем... — её голос на миг сорвался, и она зажмурилась, пряча смущение. — То я не знаю, как ответить так, чтобы не сгореть от стыда прямо здесь. Она слабо, нервно рассмеялась и прижалась к нему снова, пряча пылающее лицо у него на груди. Её тело, ещё по-подростковому лёгкое и гибкое, дрожало от нахлынувшего чувства; сердце колотилось так, что удары отдавались в его ладони. — Я не стану обманывать тебя... — прошептала она ему в плечо, и её тёплое дыхание щекотало шею. — Я бы хотела, чтобы это случилось, когда всё будет по-настоящему. Когда тебе не придётся спать на скамье, а я не должна буду бежать домой до темноты. Когда... Она запнулась, подняла голову и вдруг взглянула на него серьёзно, с той обнажённой искренностью, какая бывает только в юности. В её глазах стояли невыплаканные, счастливые слёзы. — Когда дед назовёт тебя не гостем, а моим мужчиной. Тогда — хоть весь забери. Я и так... уже твоя. Она снова спрятала лицо, на этот раз в своей ладони, смущённо хихикнув, и покачала головой, будто сама не верила, что произнесла такое вслух. Ветер качнул ивовые прутья, бросив на них пятна солнечного света. Внизу, на лугу, стрекотали кузнечики, а где-то у околицы глухо стукнула дверца колодца, возвращая в мир обычные деревенские звуки. Рида не шевелилась, только её пальцы тихонько выводили круги по его ключице, пока она ждала, не поднимет ли он её лицо снова, не скажет ли что-нибудь, от чего её сердце опять сорвётся вскачь.

Его слова упали в тёплый воздух, и на миг всё вокруг — стрекот кузнечиков, шелест ивовых ветвей, далёкий плеск реки — стало глуше, будто мир приглушил звуки, чтобы не мешать. Рида замерла, не дыша. Её ладонь, только что выводившая круги по его ключице, замерла и прижалась, точно хотела ощутить, не изменился ли ритм под его кожей от таких слов. Потом она медленно отняла руку от горящей щеки, подняла лицо — и в её тёплых карих глазах стояли уже не слёзы смущения, а что-то иное: светлое, огромное и чуть испуганное, как у человека, которому вдруг показали впереди всю длинную, настоящую дорогу. Она несколько раз быстро моргнула, будто проверяя, не приснилось ли. Губы её приоткрылись, но голос не сразу прорезался — до того перехватило горло. — Мы ровесники... — повторила она едва слышно, и слабая удивлённая улыбка тронула её губы. — А ты уже считаешь год. И дом. И... свадьбу. Она коротко, прерывисто выдохнула и вдруг негромко, счастливо рассмеялась — тихо, одними уголками губ, потому что в горле всё ещё стоял плотный ком. Её пальцы сжались на его тёмной одежде, будто она боялась, что он сейчас поднимется и уйдёт начинать строить прямо со следующего удара сердца. — Ты невыносимый, — выдохнула она, и в голосе её было не осуждение, а восторг, смущение и нежность, смешанные в одно. — Говоришь так, как будто завтра уже поднимешь бревно, а послезавтра поставишь крышу. Она замолчала, опустила взгляд на свою ладонь, лежащую на его груди, и тихонько расправила складку на ткани. Потом подняла глаза снова — уже спокойнее, хотя щёки всё ещё горели, а на ресницах дрожала влага. В её взгляде было что-то новое: не девичья порывистая влюблённость, а тихое, упрямое доверие. Она верила ему. Совершенно, безоглядно, самой глубиной своего тёплого, быстро бьющегося сердца. — Только не теряй и себя ради этого года, — тихо попросила она. — Дом — это хорошо. Свадьба — хорошо. Но я не хочу, чтобы ты выжигал себя дотла. Ты и так вчера вошёл в лес, а сегодня вернулся... Она осадила себя, не договорив о том, о чём нельзя было говорить вслух за пределами дома деда. Её губы дрогнули, она крепче прижалась к нему, щекой к его груди, и теперь говорила уже ему в плечо: — Я подожду. Сколько нужно — подожду. Но если ты вздумаешь превратить эту цель в гонку на износ, я сама приду и отниму у тебя топор. Она снова слабо рассмеялась, но при этом шмыгнула носом, и стало ясно, что от умиления и облегчения её всё-таки пробило на слёзы. Рида не отстранялась; её тонкие руки обвили его талию, и теперь она держалась за него так, будто он и был её единственной опорой на этом солнечном склоне. Ветер мягко поднимал пряди её волос, бросал их на его плечо, а потом, играя, путал с его тёмными волосами. Где-то внизу, в деревне, раздался скрип телеги и недовольный окрик возчика, но здесь, под ивой, по-прежнему было тихо. Долгий золотой свет заходящего солнца лёг на луг, и река внизу стала медной, с длинными розовыми дорожками. Птицы уже не пели — только несколько поздних кузнечиков продолжали свою сухую музыку в траве. Рида подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Её губы блестели от слёз, но она улыбалась так, как улыбаются, когда впереди впервые открывается не пустота, а целая жизнь, которую хочется прожить. — Скажи, что ты понял, — попросила она шёпотом, и в этом «скажи» было столько робкой, почти женской настойчивости, что даже привычная девичья застенчивость на мгновение отступила. — Скажи, что не будешь один таскать брёвна до темноты, пока не упадёшь. Иначе я приду на северный край и буду сидеть там до последнего, даже если дед запретит. Она ждала. В её широко распахнутых, мокрых от счастья глазах плясали отсветы медного солнца, и в них читалась простая, несокрушимая правда: она действительно придёт. Действительно будет сидеть на краю леса. Действительно станет ждать и не замёрзнет, потому что ожидание его стало для неё теплее любого костра. Воздух медленно остывал, наполняясь вечерней свежестью от реки. Пора было возвращаться, но Рида, кажется, совсем перестала замечать время — она стояла, прижавшись к нему, и только кончики её пальцев легонько поглаживали его спину сквозь ткань, будто она училась верить, что он настоящий и никуда не исчезнет. Внизу, у околицы, донёсся далёкий голос Гуннара — не злой, но настойчивый, как у человека, который знает, что внучка ушла с парнем, и теперь делает вид, что просто проверяет затвор на калитке. Рида вздрогнула, прислушалась, а потом с тихим смешком уткнулась носом в его грудь. — Дедушка уже начинает беспокоиться, — прошептала она. — Это значит, что нам пора. Но... ещё один миг. Только один. Она не выпустила его из рук. Наоборот, поднялась на цыпочки и оставила у самых губ лёгкий, почти невесомый поцелуй — долгий, тёплый, с солёным привкусом недавних слёз и сладостью обещания. Затем медленно, с явной неохотой опустилась на пятки, но руки с его спины не убрала. — Пойдём? — спросила она тихо, и в этом простом вопросе звучало нечто большее: готовность идти с ним не только до деревенской калитки, но и туда, куда он однажды позовёт. — Только обещай, что под иву мы ещё вернёмся. Она улыбнулась уже спокойнее, хотя щёки всё ещё рдели, и бросила быстрый смущённый взгляд на его губы, прежде чем отвести глаза. Внизу снова раздался короткий, чуть наигранный кашель Гуннара, и в ответ на него где-то у первых домов залаяла собака. Солнце уже касалось вершин дальнего леса, и тени сделались длинными, синими, полными вечерней свежести. Лес за рекой, северный, знакомый и теперь молчаливый, стоял тёмной ровной полосой, не тревожа, но напоминая: у всего есть своя цена, и у мира с его стражами — тоже. Однако сейчас, под ивой, с Ридой, прижимавшейся к нему, этот лес казался далёким призраком, а не угрозой.

Они двинулись вниз по склону, и Рида не отпускала его руки — её тёплые пальцы переплелись с его, а плечо то и дело касалось его руки, будто она всё ещё не верила, что он идёт рядом. На полпути она остановилась на мгновение, подобрала с травы свои сандалии и, не надевая их, пошла дальше босиком по прогретой за день земле. В свободной руке она держала лёгкие кожаные подошвы, а подол её простого серого платья мёл по высоким травам, сбивая с них белёсый вечерний пух. — Не хочу надевать, — призналась она тихо, поймав его взгляд, и смущённо улыбнулась. — Земля тёплая. И так я ещё немного задержу этот день. Она не стала ничего добавлять, но её ладонь сжалась чуть крепче. Солнце уже наполовину скрылось за дальним лесом, и над лугом поплыл густой, тягучий свет — янтарный снизу, сиреневый у вершин. Река внизу гасила последние медные отблески, и от воды поднималась прохлада, смешиваясь с запахом сухой травы и дыма из деревенских очагов. Спуск по овражку вышел к задним огородам Мирраха. За плетнями уже горели первые тёплые окна, а в воздухе явственно пахло печёным хлебом и смолистыми дровами. Рида довела его до околицы не по главной тропе, а узкой протоптанной стёжкой между яблонь, где их вряд ли могли увидеть чужие глаза. Здесь она наконец остановилась, оперлась плечом о грубый деревянный столб и выпустила его руку только для того, чтобы надеть сандалии. — Вот теперь можно и как положено, — сказала она с лёгкой улыбкой, хотя в голосе слышалось сожаление. — Идём, пока дедушка не выдумал, будто я утонула в реке. У калитки их уже ждал Гуннар. Старый седобородый староста стоял, опираясь на посох, и делал вид, что внимательно разглядывает трещину на воротном столбе. Услышав шаги, он поднял голову, коротко оглядел обоих и хмыкнул в бороду — не сердито, а так, как умеют смотреть на молодых люди, прожившие долгую жизнь и помнящие, каково это — возвращаться с реки уже затемно, хотя на самом деле ещё светло. — Явились, — проворчал Гуннар, отступая от калитки. — Я уж думал, вы к северному лесу завернёте за компанию. Рида тотчас вспыхнула, но не выпустила ладони Михаила, только чуть придвинулась к нему плечом. — Мы были у восточной ивы, — ответила она с напускной строгостью. — Ты же сам отпустил нас. — Отпустить-то отпустил, — согласился старик, прикрывая калитку. — Только возвращаетесь вы так, будто успели поспорить, кому из вас двоих строить дом. Он перевёл цепкий, но тёплый взгляд на парня, задержался на их переплетённых пальцах и вдруг коротко кивнул — не то одобрительно, не то самому себе. От его выцветшего плаща пахло полынью, а на груди под рубахой угадывался старый кожаный шнурок с защитной трёхлучевой меткой. — Ладно. Дома каша стынет, — сказал он уже мягче. — И нечего стоять на виду у всей околицы. Он первым зашагал к дому старосты, и его посох глухо постукивал по утоптанной земле. Рида быстро глянула на Михаила и понизила голос, хотя её слова всё равно прозвучали с лёгким смешком: — Он не сердится. Просто не хочет, чтобы нас заметили раньше, чем он сам скажет соседям нужную версию. У широкого двора перед их домом на лавке сидел Бран, широкоплечий бригадир лесорубов, и обстругивал ножом какую-то палку. Завидев Михаила, он отложил нож, вытер ладонь о колено и поднялся, кивая с тем же тяжёлым уважением, что и при утренней сделке. — Раскол, — окликнул он парня. — Завтра по первому звону жду у дровяного двора. Пойдём к северному лазу, добьём санную партию до полудня. Рида мгновенно напряглась. Её пальцы на его руке сжались, а карие глаза, только что светившиеся после тихого счастья под ивой, стали серьёзными. Она не стала перебивать старших, но взгляд её метнулся к Гуннару, ища поддержки. Тот остановился, развернулся и коротко кивнул Брану: — Ему нужна работа. Только без глубокого леса, Бран. Северным краем — и не дальше меченых столбов. — Да знаю я, знаю, — отозвался Бран и хлопнул ладонью по столбу калитки. — Твоя девчонка глазами меня уже к земле пригвоздила. Рида отвернулась, пряча смущение, но подол её платья качнулся от резкого движения. Она ничего не ответила, только тихо потянула Михаила за руку к дому. — Завтра, — пообещал Бран уже в спину. — Не опаздывай, а то без лучшего топора пойдёшь. Ступив на порог, Рида обернулась, и в её взгляде, направленном на Михаила, смешались тревога и нежность. Она не сказала вслух, что боится за него, но её свободная рука сама потянулась поправить на нём край тёмной одежды — так, будто этот простой жест мог сделать его ближе, защищённее. — Завтра я встану рано, — тихо сказала она. — И провожу тебя до ворот. Только, пожалуйста, не исчезай в лесу снова... Она запнулась, бросила осторожный взгляд на деда, который уже снимал у очага верхнюю одежду, и договорила почти шёпотом: — Возвращайся к полудню. Как тогда — с возом и с лукавой улыбкой. Из дома потянуло тёплым хлебом, травами и топлёным молоком. Вечер входил в Миррах обычной, мирной поступью: скрипели ставни, где-то за колодцем пересмеивались женщины, а в вышине разгорались первые бледные звёзды. Северный лес на горизонте стоял тёмной спокойной полосой, и на этот раз в нём не было ни зелёных огней, ни тяжёлых шагов — только далёкий, почти неслышный вздох остывающей земли.