В тот же миг воздух вокруг словно потяжелел, и где-то за плотной стеной подлеска отчётливо — так, что теперь вздрогнули даже старик и Рида — хрустнула сухая ветка. Звук был глухим, сильным, будто по прошлогоднему валежнику ступило что-то весом с быка.
— Не беспокойтесь обо мне, езжайте скорей, пока не поздно, — проговорил Михаил, не сводя взгляда с чащи. — Я хоть отвлеку его, чтобы за вами не погнался, а если повезёт — может, встретимся там, на месте.
Дед открыл рот, но юноша уже повернулся к нему, и в этом движении не было ни тени сомнения.
— Не рискуйте такой милой девушкой. Увозите её отсюда скорее.
С этими словами он развернулся к лесу, заслоняя собой телегу. Старик на мгновение замер, сжимая вожжи так, что побелели костяшки. Рида вцепилась в край повозки, расширенными глазами глядя то на Михаила, то на стену деревьев.
— Да ты... — начал дед, но новый хруст, уже явственно ближе, оборвал фразу.
Лошадь всхрапнула и подалась в сторону, перебирая ногами. Старик выругался сквозь зубы и изо всех сил стегнул её вожжами.
— Но, пошла! Пошла!
Телега дёрнулась и со скрипом покатилась по камням. Рида, не удержавшись, схватилась за борт и обернулась. Она что-то крикнула, но слова унёс нарастающий шум ломающихся ветвей. Губы её шевелились:
— Вернись!.. Мы же... дед, мы не можем его бросить!
Старик не отвечал, только гнал и гнал лошадь, сгорбившись на козлах. Михаил ещё долго слышал их голоса, удаляющиеся по извилистой дороге, — даже когда повозка скрылась за первым поворотом.
— Ты что, совсем ума лишился, старый?! Мы должны были... — звенел вдалеке голос Риды.
— Заткнись и держись! — рыкнул дед. — Довезём до деревни — соберём мужиков. Если Бог даст, успеем.
А потом уже почти шёпотом, будто сам себе:
— Дурной мальчишка... Красивый, а дурной...
Рида ещё долго оглядывалась назад, и её сердце колотилось где-то далеко-далеко — Михаил слышал этот перестук сквозь шум леса.
А лес тем временем замер. Не просто стих — именно замер, как замирает трава перед прыжком хищника. Пахло сырой шерстью, старым железом и чем-то гнилостно-сладким, едва уловимым. Тяжёлые шаги звучали теперь размеренно, с каждым ударом ближе, и земля отзывалась им еле заметной дрожью.
Сквозь переплетение ветвей сначала проступили два бледных огня — глаза. Затем в сумраке у обочины колыхнулась огромная масса. Тварь вышла на свет: метра два с половиной в холке, покрытая жёсткой, мокрой от росы шерстью, с длинными передними лапами, которые заканчивались тускло блеснувшими костяными когтями. Морда её походила на волчью, но слишком широкая, с рваным шрамом через слепую белёсую пелену левого глаза. Из раскрытой пасти, низко урча, стекала густая чёрная слюна.
Существо не бросилось сразу. Оно замерло у кромки леса, не более чем в двадцати шагах, и склонило массивную голову набок, разглядывая одинокую фигуру на дороге. В его втором, зрячем глазу, зелёном, как гнилое болото, читалось нечто почти осмысленное.
Где-то позади, за двумя холмами, стучали копыта — старик не жалел лошадь. А здесь, на пустой дороге, между чудовищем и юношей повисла звенящая, невыносимая тишина. Тварь сделала ещё один шаг вперёд.
