Древнее зло в глубине · Часть 5

Белый пар над провалом ещё клубился между обугленными корнями, но уже не поднимался в небо, а стелился по земле, как утренний туман. Лес вокруг не пострадал: огонь не тронул ни зелёные кроны, ни мшистые стволы, только по ближайшим деревьям пробежали чёрные борозды, оставив на коре холодный пепельный след. Земля под ногами была тёплой, но уже не дрожала. Он вернулся к северной опушке, туда, где среди серебристой травы лежала перевёрнутая двухколёсная телега. Толстые сосновые брёвна сбились в сторону, но верёвки удержали их вместе. Кое-где на коре блестела влага — не от дождя, а от осевшего пара. Телега оказалась целой: лишь одно колесо соскочило с оси, но крепёж был не сломан. Михаил поставил телегу ровно, вернул колесо и, не торопясь, уложил брёвна обратно. Взялся за оглобли и вытянул груз на дорогу. Колёса скрипнули, потом затихли, притёрлись. Белый пар остался за спиной, пряча от посторонних глаз оплавленный разлом. На северной дороге его уже ждали. Гуннар шёл впереди, сжимая свой старый посох; за ним, растянувшись, двигались пятеро мужчин. Впереди всех — широкоплечий лесоруб с секирой, рядом — бледный Дамьен с копьём. Они остановились, увидев фигуру, выходящую из дымного марева с гружёной телегой. На миг воцарилась тишина, в которой было слышно лишь тяжёлое дыхание людей, бежавших на север, и скрип тележных колёс. — Цел... — выдохнул Гуннар и шагнул к нему первым. — А ты, выходит, ещё и брёвна привёз. Он оглядел телегу, отметил пепел на одежде, но не сказал об этом вслух. За его спиной Дамьен переступил с ноги на ногу, не опуская копья. — Мы боялись, что тебя замело. Что там? — Тихо, — оборвал его Гуннар, не оборачиваясь. — Здесь не место для вопросов. Он повернулся к людям, и его голос зазвучал так, будто он отдавал приказ на поле, а не на пустой дороге: — Никто в лес не пойдёт. Пожар был только у старого разлома. Он потух. Возвращаемся всей толпой, как и шли. Лесоруб с секирой бросил хмурый взгляд в сторону чёрного гребня леса, но промолчал. Дамьен хотел что-то добавить, однако наткнулся на тяжёлый взгляд старика и только кивнул. Никто из них не понял, что произошло на самом деле. Только Гуннар знал. И знала Рида, оставшаяся в доме старосты. Остальные видели лишь белое пламя над деревьями и чувствовали, как земля уходила из-под ног. Михаил ничего не стал объяснять при всех. Он лишь коротко подтвердил: лес не пострадал, сгорело только место провала, а остальное пусть расскажет Гуннар, если сочтёт нужным. До Мирраха дошли молча. Северные ворота были распахнуты, за ними уже собрались люди: кто-то держал вёдра, кто-то жался к плетням, крестясь и оглядывая небо. У ворот стоял Бран — высокий, жилистый, с деревянным молотом, который он так и не успел выпустить из руки. Завидев телегу, он шагнул вперёд, быстро пересчитал брёвна и поднял бровь. — Двадцать пять. Все как обещал. И до первого звона. — Бран обошёл телегу, потрогал кору, приподнял одно из брёвен за край. — Ну и здоров же ты, Раскол. И не боишься ничего. Ладно. Забирай во двор. Если брёвна не мокрые — приму. Словно в ответ на его слова, с деревянной звонницы у дома старосты раздался первый удар колокола. Медленный, низкий, он поплыл над крышами, разгоняя остатки утренней тревоги. За ним ударил второй. Люди зашевелились, начали расходиться, но всё ещё оглядывались на север, где над лесом висела тонкая белая пелена. У колодца, в стороне от толпы, стояла Рида. Она не подошла ближе, только смотрела на него широко распахнутыми карими глазами. Её губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но она лишь прижала к груди концы серой шали и медленно выдохнула. Щёки её были бледными, а в глазах стояли невыплаканные слёзы, но она улыбнулась — слабо, искренне, одними уголками губ. Никто, кроме неё и Гуннара, не узнал, что случилось в лесу в это утро. Для Мирраха всё осталось прежним: был подземный огонь, земля содрогнулась, а потом всё стихло. Только Гуннар, возвращаясь к дому, на миг задержался у ворот и бросил долгий взгляд на север, туда, где белый пар уже таял над оживающим лесом.

У ворот Мирраха всё ещё было людно, но суета уже теряла прежнюю тревожность: ведра опускали, плетёные ворота оставляли открытыми, а люди начинали негромко переговариваться, поглядывая на север. Над далёкой кромкой леса висела лишь лёгкая белесая дымка — редкая, как утренний туман. Бран не стал задерживать. Он шагнул к телеге, ещё раз прошёлся вдоль брёвен, потрогал кору и с силой хлопнул ладонью по верхнему стволу, сбивая осевший пепел. В воздух поднялось белое облачко, и Бран недовольно дёрнул носом, но всё же кивнул. — Сухие. Годные. Ну, держи, Раскол. За двадцать пять стволов, доставленных до звона, как и было обещано. Он развязал кошель, висевший на поясе, отсчитал несколько медных монет и один маленький тусклый серебряный кругляш, после чего небрежно ссыпал их в подставленную ладонь. Пальцы у Брана были грубые, в застарелых мозолях, а монеты — тёплые от долгого соседства с телом. — Если завтра снова хочешь работать, приходи к первому звону. Северная делянка теперь опять свободна. Но про огонь в лесу и про это... не болтай людям. Сами успокоятся к вечеру. Он отступил, глянул на Гуннара, который стоял неподалёку, опираясь на посох, и молча наблюдал. Потом Бран перевёл взгляд на Риду, замершую у колодца, хмыкнул и занялся телегой — деловито, будто ничего необычного не случилось. Гуннар не вмешивался. Он только на мгновение задержал взгляд на Михаиле и слегка склонил голову — не то прощаясь, не то признавая, что пока говорить не о чем. Затем повернулся и пошёл к дому старосты, постукивая посохом по утоптанной земле. Когда Михаил подошёл, Рида вздрогнула, словно очнулась ото сна. Она не отводила глаз от его лица, но смотрела не так, как утром, — в её взгляде не было ни капли кокетства, только сильное, сдерживаемое волнение. Кончики пальцев, стискивавшие шаль, побелели. Губы приоткрылись, и она выдохнула коротко, будто всё это время не дышала. — Ты в порядке? У неё задрожали ресницы. Она быстро кивнула, потом снова покачала головой, и на глазах выступила влага. Рида поспешно вытерла щёку тыльной стороной ладони и вымученно улыбнулась. — В порядке. Теперь — да. Просто... когда полыхнуло над лесом, а потом земля ходуном... Я видела это из окна. Я думала, ты уже не выйдешь. Она говорила тихо, быстро, словно боялась, что голос её подведёт. Взгляд снова прошёлся по нему — по тёмным от пепла волосам, по покрытой серой пылью одежде, по рукам. — А ты сам... не ранен? Ты ведь был прямо там, да? Она сделала маленький шаг ближе — совсем незаметный для чужих глаз, но между ними сразу стало теплее. От неё пахло травами и тёплым хлебом, а поверх серой шали на шее проступила тонкая жилка от быстрого сердцебиения. Кто-то из женщин у соседнего плетня обернулся и понимающе усмехнулся, но Рида не заметила. Она смотрела только на него. Ветер качнул ветку старого дерева у колодца, и несколько мелких зелёных листьев, ещё влажных от росы, медленно опустились на землю между ними. Северная дымка таяла. Деревня понемногу возвращалась к привычной жизни, и только Рида с Гуннаром знали, как близко сегодня был край.

У колодца было необычно тихо, хотя деревня уже проснулась и жила своей обычной утренней жизнью. Вода в ведре, стоявшем на краю каменного сруба, едва заметно дрожала, а на поверхности плавали два зелёных листа, сорванных ветром. Слова Михаила повисли в воздухе и осели между ними, как тёплый дым. — Чтобы разобраться с этим, пришлось забраться в самое сердце и когда понял, что оно растёт быстрее, чем я разрушаю, пришлось действовать наверняка. Ты так сильно за меня переживала? Рида медленно выдохнула. Её губы приоткрылись, но ответ не вышел сразу — она смотрела на него так, будто его спокойный голос не давал ей поверить в то, что он действительно стоит здесь, у колодца, покрытый серой пылью, но живой и невыносимо уверенный. — Так сильно, — наконец произнесла она шёпотом, почти беззвучно, но в этом шёпоте было больше, чем в любом крике. — Я видела белый огонь над лесом. Земля ходила под домом, колокол сам начал бить. А ты был там — под землёй, среди корней... Она прижала серую шаль к груди обеими руками, словно та могла унять сердце. На глазах снова блеснула влага, и на этот раз Рида не стала её вытирать. Она только вскинула голову выше и сделала маленький шаг к нему — уже не таясь, не думая о соседях и пересудах. — Да, я переживала. Глупо было бы не переживать. Ты вчера появился у дороги посреди леса, а сегодня из-за тебя весь север горел белым пламенем. Она хотела добавить что-то ещё, но на миг прикусила губу, и краска медленно залила её бледные щёки. В карих глазах смешались страх, облегчение и какая-то отчаянная, ещё не до конца осознанная нежность. — Ты спустился в самое сердце, да? И оно росло быстрее, чем ты разрушал. А ты всё равно не убежал. Он говорит об этом так, будто спуститься в самое сердце и устроить подземный пожар — обычное дело. Будто для него не вернуться было невозможно. Она не отвела взгляда. Ветер качнул её растрепавшиеся каштановые пряди, и одна упала на щёку, прилипнув к мокрой дорожке от непролитой слезы. Рида не заметила. Она стояла напротив него, тонкая, взволнованная, с серой шалью, сползшей с одного плеча, и смотрела так, будто впервые за это утро наконец поверила, что с ним всё будет хорошо. У дома старосты скрипнул ставень. Гуннар стоял у окна, скрестив руки на груди, и не вмешивался. Его лицо оставалось суровым, но в глубине глаз, под кустистыми бровями, мелькнуло что-то похожее на облегчение. А вокруг деревня продолжала просыпаться, не зная, как близко подошла к краю. Где-то за домами стучал молот кузнеца, у пекарни скрипнула дверь, и в воздух потянулся запах тёплого хлеба. Над северным лесом таяла последняя белая дымка, и лишь израненная земля в глубине леса ещё дышала жаром.

У колодца, под старым деревом, воздух будто сделался плотнее — не от полуденного зноя, а от того короткого, почти невесомого движения, когда он поправил серую шаль на её плече. Рида вздрогнула. Не отстранилась, не опустила глаза — наоборот, на мгновение прикрыла веки, словно запоминая тепло его пальцев, скользнувших по грубой шерстяной ткани. Когда он убрал с её щеки растрепавшуюся прядь, она тихо выдохнула. А когда его палец коснулся влажной дорожки от слезы — нежно, едва осязаемо, с той самой спокойной улыбкой, от которой у неё всё внутри переворачивалось, — Рида вдруг поймала его ладонь. Тёплыми, тонкими, чуть дрожащими пальцами она накрыла его руку и прижала к своей щеке всего на секунду, но в этой секунде было больше, чем она могла бы объяснить словами. — Разве для того, чтобы бояться за кого-то, нужно знать его долго?.. — прошептала она. — Ты вчера вышел из леса, будто из ниоткуда. А сегодня весь север горел. И мне казалось... Она осеклась, прикусила губу. В карих глазах, всё ещё блестевших от непролитых слёз, мелькнула растерянность перед собственной откровенностью. Затем она виновато улыбнулась, опустила ресницы и, не выпуская его ладони, чуть погладила её большим пальцем — так, как гладят что-то невероятно дорогое, что боишься потерять. — Мне казалось, что если ты уйдёшь туда, то больше не вернёшься. Что тебя не станет. И тогда я бы никогда не узнала, зачем встретила тебя на той дороге. Она подняла глаза. В них уже не было ни страха перед лесом, ни утренней бледности — только глубокое, смущённое, но упрямое чувство, которое она сама ещё не до конца понимала. Ветер качнул крону старого дерева, и над каменным срубом закружились зелёные листья. Из пекарни пахнуло тёплым хлебом, а у плетня кто-то из женщин понимающе прикрыл рот рукой и отвернулся. Рида вдруг опомнилась, что держит его за руку средь бела дня, на глазах у всей деревни. Щёки её вспыхнули. Она поспешно разжала пальцы, но не отступила — лишь спрятала ладони в складках шали и тихо, почти просительно добавила: — Ты ведь завтракал? Дедушка оставил хлеб и козий сыр. И тёплую воду, чтобы смыть с тебя пепел. Если хочешь... Она запнулась, не зная, как договорить: то ли это приглашение в дом, то ли простая забота, то ли всё разом. Из окна старостиного дома снова скрипнул ставень, но Гуннар так и не вышел — только смотрел из тени, сложив руки на груди, и впервые за утро в глубине его суровых глаз не было ни упрёка, ни тревоги. Над северным лесом уже не поднималась белая дымка. Небо над Миррахом было чистым и светлым, а утро обещало тёплый, долгий день. Но между Михаилом и Ридой всё ещё стояло невысказанное, дрожащее, как вода в ведре, куда упала ветка, и расходилось кругами всё шире.

Рида не дала ему закончить. Её щёки уже не были бледными — на них распустился тёплый, почти лихорадочный румянец. Она шагнула ещё ближе, так близко, что между ними осталось лишь дрожащее, нагретое солнцем пространство, и тихо, с неожиданной смелостью, спросила: — Чтобы я... что? Снова вышла к тебе посреди ночи босиком и принесла одеяло? Она хотела улыбнуться, но улыбка вышла растерянной, смущённой, и оттого ещё более искренней. Кончики пальцев Риды коснулись серой шали, перебирая нити, будто ища опору. — Ты не будешь больше спать на лавке. Я тебе не позволю. Это прозвучало не капризно — твёрдо, по-взрослому, хотя голос её всё ещё чуть вздрагивал. Она подняла на Михаила блестящие карие глаза и, собравшись с духом, сжала его ладонь в своей, как делала это всего мгновение назад. — Ты не напрягаешь нас. Ты... Она запнулась, потому что с порога старостинского дома донёсся низкий, скрипучий голос. Гуннар всё-таки вышел из тени, остановился у двери, сложив руки на груди, и глядел на них из-под кустистых бровей. — Заводи его в дом, Рид, — сухо, но без прежней настороженности сказал старик. — Завтрак стынет, а ты заставляешь гостя топтаться у колодца. Рида вздрогнула, обернулась к деду, но руку не отдёрнула — только сжала чуть крепче, словно боялась, что он исчезнет. Потом вновь посмотрела на Михаила, и в её взгляде смешались просьба, смущение и тихая радость, слишком явная для раннего утра. Вокруг уже занимался день. У пекарни пахло подходившим тестом, со стороны кузницы доносились ровные удары молота, и несколько любопытных деревенских женщин, проходя мимо с вёдрами, понимающе перешёптывались, прикрывая улыбки ладонями. Ветра почти не было, лишь изредка он трогал верхушки деревьев, и тогда над колодцем проносились зелёные листья. Над северным лесом небо было чистым, без единого облака, но где-то там, за невидимой границей, всё ещё дышала остывающая земля, и древняя тишина ждала, когда человек сделает выбор. Рида не двигалась, ожидая его ответа.

Рида не опустила взгляд. Напротив, как только Михаил сделал первый шаг к дому, она высвободила его ладонь только для того, чтобы тут же переплести свои пальцы с его — быстро, смущённо, но с какой-то отчаянной решимостью. — Идём, — тихо позвала она и потянула его за собой, чувствуя, как гулко стучит сердце где-то под самой шалью. Гуннар хмыкнул, но без осуждения. Он отступил от двери, пропуская их внутрь, и только пробормотал про себя что-то про молодых, у которых ветра в голове больше, чем у неё вереска за околицей. Дверь за ними скрипнула и мягко закрылась. Внутри старостинского дома пахло травами, тёплым хлебом, дымом очага и чуть-чуть козьим молоком. Над столом из тёмного дерева протянулись пучки сушёных трав — шалфей, мята, что-то пряное и незнакомое. Узкое окно роняло на пол косой сноп солнечного света, в котором лениво кружились пылинки. На столе уже стояли свежая краюха серого хлеба с хрустящей коркой, неровный кусок белого козьего сыра, плошка с золотистым мёдом и две глиняные кружки. В углу, на деревянной лавке, стоял широкий таз с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, а рядом лежало сложенное полотенце — старое, но чистое. Рида наконец отпустила его руку, словно опомнившись, и метнулась к тазу. Её щёки всё ещё полыхали, но двигалась она быстро, как хозяйка, которая волновалась, что гость останется недоволен. — Садись, — сказала она, оглянувшись на него через плечо. — Ты весь в пепле. Сначала умойся, потом будем есть. Она намочила край полотенца, отжала и снова взглянула на Михаила. В глазах её уже не было утреннего страха — только светлая суета и что-то горячее, что она старалась спрятать за заботой. Она протянула ему влажную ткань, и её пальцы чуть задрожали, когда он оказался так близко. Гуннар прошёл к столу, тяжело оперся о спинку стула и прищурился, глядя на них из-под седых бровей. — Ешьте, — проворчал он. — Разговор никуда не денется. Но коли уж ты собрался работать у {BLUE|Брана, то в лес без еды не ходи. Особенно теперь.} Он замолчал, многозначительно посмотрев в сторону северного окна, за которым уже не видно было ни дыма, ни тревожного свечения — только синее небо и зелёные верхушки. Но взгляд старика оставался серьёзным. Рида пододвинула Михаилу стул ближе к столу и сама села напротив, подперев подбородок ладонью. Её губы то и дело трогала невольная улыбка, гаснущая и вспыхивающая снова. Снаружи, за стенами дома, деревня занималась привычным днём: кузнец бил по наковальне, у колодца звякали вёдра, за окном пробежали двое чумазых мальчишек с палками вместо мечей. А в доме стало тихо и уютно. Только потрескивали угли в очаге, да звякала посуда, которую Рида придвигала к гостю, стараясь, чтобы ему ничего не пришлось просить.

Он поблагодарил их — негромко, но так, что у Риды снова запылали кончики ушей. Гуннар только одобрительно крякнул и первым потянулся к краюхе. Ели в тёплой, сонной тишине: отламывали ещё мягкий серый хлеб, резали тугой козий сыр, зачерпывали мёд деревянной ложкой. Рида почти не ела — она то и дело бросала на Михаила короткие взгляды, подливала ему тёплой воды, пододвигала плошку с сыром, словно хотела окружить его заботой со всех сторон. Когда на столе остались только крошки и пустые кружки, девушка поднялась, собрала посуду и на несколько мгновений задержалась за спиной Михаила. Он не видел, но чувствовал тепло её дыхания у своей макушки — лёгкое, сбивчивое, как у человека, который всё ещё не верит, что страшное позади. Гуннар отодвинул пустую тарелку, вытер бороду ладонью и перебрался ближе к очагу. Сел тяжело, как садится старик, у которого за одно утро прибавилось лет десять. Угли в очаге тихо потрескивали, и тени от сушёных трав ползли по стенам. — Теперь говори, — старик поднял на Михаила выцветшие, но цепкие глаза. — Всё, как было. Без утаек. Ты сказал, что встретил в лесу Хозяина. А потом пошёл вниз. Что там оказалось? Рида вернулась к столу, но садиться не стала. Замерла у края столешницы, прижав к груди льняное полотенце, и смотрела то на деда, то на Михаила. Лицо её снова стало бледным, но взгляд оставался твёрдым — она хотела слушать. И Михаил рассказал. Не в подробностях, от которых у деревенского человека кровь стынет в жилах, но достаточно, чтобы в доме стало холоднее. О том, как мёртвый зверь напитал собой землю. О том, как живой Хозяин ждал на границе и не назвал его добычей. О трещине, которая открылась под корнями, и о бледной, многоглазой, многожильной твари, что спала под лесом не одну сотню лет. О том, что у неё было много сердец, и что она не умирала от топора, а разрасталась в темноте. И о белом, обжигающем свете, который вырвался из-под земли, когда он заставил её сердце вспыхнуть. Рида слушала, не перебивая. Полотенце в её руках медленно скрутилось в тугой жгут. Гуннар сидел неподвижно, только пальцы правой руки сами собой чертили на колене три косые линии — старый оберег, который рисовали их предки. Он не боялся. Скорее, узнавал. — Вот оно, — глухо выдохнул старик. — Значит, не выдумка. Под лесом и правда спал Гнилой Корень... Мы думали, это только пугало для детей, чтобы не жгли костров за каменным столбом. Он поднял глаза к потолку, будто заново видел весь мир — потолок, балки, травы, внучку, огонь. — А теперь его больше нет. И огонь снова можно... — Рида осеклась, не договорила. Перевела взгляд на Михаила, и в её глазах блеснуло что-то отчаянно-радостное. — Это ведь закончилось? Правда? Она шагнула к нему на полшага, всё ещё сжимая полотенце. На её щеках появились лёгкие влажные дорожки, хотя сама Рида, кажется, не заметила, что плачет. Ей просто нужно было услышать это снова. Гуннар не отвел взгляд. Он молчал какое-то время, а потом накрыл ладонью своё колено, где только что чертил оберег, и сказал уже спокойнее, по-стариковски мудро: — Закончилось то, что спало под корнями. Но лес, мальчик мой, этого не забудет. И Хозяева не забудут. Теперь у них нет ни запрета, ни клетки. А у нас больше нет старых правил. Он встал, прошёл к окну и выглянул на север. Небо за стеклом было чистым, но взгляд старика оставался тяжёлым. — Скажи честно, — не оборачиваясь, произнёс он. — Ты-то что собираешься делать дальше? Не с топором же Брану до конца дней брёвна возить. Рида обернулась на деда, потом снова посмотрела на Михаила. Она не спрашивала больше ничего — просто ждала, и в этом ожидании было всё: и страх, и надежда, и что-то новое, что расцвело в ней за одно утро ярче, чем вереск за околицей. Снаружи деревня жила обычной жизнью. У колодца смеялись женщины, в кузнице стучал молот, и тёплый ветер нёс с юга запах луговых трав. А в доме старосты, за столом с остатками хлеба и сыра, висела тишина, в которой трое человек решали, чем станет для них наступивший день.

Гуннар медленно обернулся от окна, и в его выцветших глазах впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на спокойное, сухое одобрение. Он не улыбнулся — такие, как он, вообще редко улыбаются — но складка у рта разгладилась, а плечи опустились, словно до этого он всё ещё ждал, что гость вот-вот испарится, как лесной морок. — Помешаешь — не помешаешь... — старик хмыкнул, оглаживая бороду. — У нас полдеревни до сих пор не знает, зачем вчера лес выл. А ты уже о доме. Это, пожалуй, правильно. Кто землю под ногами держит, тот не бросается в чащу без оглядки. Он прошёлся к столу, взял с подоконника резную трубку, но раскуривать не стал — просто вертел в пальцах, глядя куда-то между половиц. Дом вокруг дышал теплом, пахло сушёной мятой и остывающим хлебом. С улицы доносился звон колодезной цепи и голоса — обычные, дневные, живые. — Только вот что я тебе скажу, — продолжил Гуннар, подняв на Михаила глаза. — Дом поставить здесь — дело нехитрое, если руки есть. Но {BLUE|Бран платит за брёвна, лес за северной тропой пока помалкивает, а вот люди... Люди у нас разные. Кто посмотрит на тебя как на спасителя: парень, мол, один волкодава завалил. А кто начнёт креститься и шептаться, что ты из леса вышел не с пустыми руками.} Он вздохнул, потер переносицу и вдруг усмехнулся — невесело, но и без злобы: — Если не хочешь таскать брёвна, у нас много дыр, где нужен человек с ясной головой и крепкой рукой. Охотники говорят, в южном логе тропы осыпались. У мельника вал скрипит, как душа грешника. Да и ночная стража... — он выразительно замолчал и качнул головой. — Но это потом. Сначала приведи себя в порядок и покажись деревне. Пусть привыкнут. Рида всё это время стояла у края стола, прижимая к груди уже измятое полотенце. Её взгляд был устремлён на Михаила, и в нём боролись два оттенка: тёплый — оттого что он сказал «мог бы остаться», и что-то тревожное — оттого что прозвучало это слишком легко. Она сделала к нему шаг, нерешительно прикусила губу, а потом всё-таки заговорила — тише, чем хотела: — Значит, ты... правда не уйдёшь? Совсем? Она тут же смутилась, опустила глаза, принялась разглаживать смятое полотенце, хотя это было бессмысленно. — То есть, если будешь полезным... или построишь дом... Ты ведь не станешь просто спать на площади и есть у... — её голос задрожал и сорвался, и она с силой сжала полотенце, сдерживая себя. Гуннар снова хмыкнул, на этот раз уже не скрывая, что прекрасно всё видит. — Язык у моей внучки совсем без костей, — проворчал он с деланной суровостью. — Но по делу она верно сказала. Не дури: если строиться, так уж по-человечески, а не на лавке под деревом, как бродяга. Деревня это учтёт, а старый {BLUE|Гуннар запомнит, что не каждый пришлый может из-под земли выйти и при этом попросить только горячей воды и крышу над головой.} Он кивнул за окно, где солнце уже поднялось выше, и по-хозяйски махнул рукой: — Из дома пока не гони. Поспишь на полатях, раз уж {BLUE|Рида всё равно сгонит всех кур, лишь бы тебе устроить. Потом сходим к Брану, у него на краю западного угора старая времянка пустует. Там, конечно, не хоромы — но подлатать можно. Глядишь, и место под новый дом присмотришь.} Он вновь взял со стола пустую кружку, посмотрел на внучку и добавил с тяжёлым вздохом: — А ты, {BLUE|Рида, не стой столбом. Принеси парню ещё воды и чистую рубаху. Чует моё сердце, что он сейчас уснёт раньше, чем ты объяснишь ему, зачем козе трёхногие табуретки.} Рида вспыхнула, закатила глаза с тем особенным отчаянием, какое бывает только у внучек, чей дед говорит лишнее в самый неподходящий момент. Но спорить не стала. Лишь бросила на Михаила короткий, тёплый взгляд — и выскользнула в заднюю комнату, откуда послышался тихий шорох ткани, звяканье кувшина и её сбившееся, всё ещё взволнованное дыхание. А Гуннар, оставшись с Михаилом почти наедине, вдруг заговорил тише — так, чтобы не услышала только вернувшаяся внучка: — И вот ещё что. Если останешься — не считай, что мы с тобой квиты. Лес замолчал сегодня лишь потому, что ты из него вышел. Но вчерашний зверь — не последнее, что ходит под этими кронами. Я не знаю, кто ты такой, и из какого рода твоя сила. И не спрашиваю. Но пока ты среди нас, я буду присматривать за тобой. По-доброму, но пристально. Он посмотрел Михаилу в глаза — без вызова, но с той старческой цепкостью, что куда страшнее крика. — А теперь ешь и ложись. Полдень близко. Деревня уже гудит: у нас, стариков, чутьё на сплетни. Пусть лучше говорят, что ты сил набираешься. Про то, что под землёй сгорело, — знаем только мы трое. Рида вернулась с чистой льняной тканью, деревянным гребнем и кувшином, в котором плескалась свежая вода. Её лицо всё ещё горело, но она упрямо смотрела на Михаила из-под ресниц. Из-под её ноги выкатился серый клубок ниток, но она не заметила. Она старалась выглядеть спокойной, хотя пальцы, сжимавшие кувшин, слегка дрожали. — Вот. Если нужно — я помогу привести в порядок... одежду. Там зола, — она на мгновение запнулась, — и лес. Он всё ещё пахнет. Она подняла глаза к Михаилу и замерла, ожидая: откажется он или позволит им с дедом и дальше окружать его той простой, но цепкой заботой, какой в маленьких деревнях встречают только тех, кого решили считать своими.

Рида замерла. Слова Михаила обрушились на неё не грубо, но так ясно, что весь воздух вокруг будто стал тоньше. Она медленно переставила кувшин на край стола — слишком осторожно, словно боялась расплескать не воду, а собственное сердце. В доме всё ещё пахло хлебом, мёдом и сушёными травами, но все эти запахи вдруг отступили. Осталось только его присутствие — и вопрос, который она не могла произнести вслух раньше. — Отпустила?.. — повторила Рида еле слышно. Она не смотрела на Михаила, её взгляд ткнулся в собственные пальцы, сжимавшие край льняного полотенца. Но уже через секунду она вскинула подбородок — упрямо, как делают местные девчонки, когда решаются сказать правду. — Если бы ты уходил к тем, кто тебя ждёт... если бы ты сам хотел уйти... я бы не стала удерживать. Голос её не сорвался, но в нём появилась та прозрачная, звенящая честность, от которой у неё самой защипало в носу. Гуннар за её спиной сделал вид, будто целиком занят трубкой: он слишком хорошо знал свою внучку и не собирался ей мешать. — Я бы стояла у колодца. Или на северной дороге, пока её видно. И ждала бы, — продолжала Рида, и теперь уже смотрела прямо на Михаила. Её тёплые карие глаза заблестели, но ни одна слеза не скатилась. — Ждала бы не потому, что ты обещал вернуться. А потому что... если человеку не сказали, что его будут ждать, он может и не подумать, что ему есть куда возвращаться. Она прижала ладонь к груди, где под тонкой тканью билось часто и сильно, и продолжила тише: — Ты сказал, что тебе неловко. Что мы заботимся, а тебе от этого приятно... — лёгкая, совсем робкая улыбка тронула её губы. — Так не будь неловким. В этой деревне забота — не долг. А я... не из вежливости ночью босиком к тебе вышла. Она на мгновение замолчала, и от её последних слов в тёплой комнате стало ещё теплее, будто солнце за окном шагнуло внутрь. Гуннар, не поворачиваясь, шумно выдохнул в бороду, но не произнёс ни слова. — И поэтому на твой вопрос я отвечу не так, как положено, а как есть: отпустила бы? Нет, — вдруг почти сердито выдохнула Рида, и щёки её снова вспыхнули, но взгляда она не отвела. — Не отпустила бы. Не потому, что имею право, а потому что не хочу. Понял? Она стояла перед ним очень близко — так близко, что были видны крошечные золотые искорки в её карих глазах и то, как вздрагивают ресницы. Кувшин на столе уже никому не был нужен. А где-то в глубине дома тихо качнулась ставня от ветра, и свет пробежал по её волосам, делая их мягкими и медными. Рида перевела дыхание и добавила совсем тихо, одними губами, почти в самое его лицо: — Так что если соберёшься уходить — предупреди. Тогда я хотя бы успею понять, что мне с этим делать. Она не отодвинулась. Просто стояла и ждала, что он ответит на её «нет».

Слова сорвались с его губ негромко, но в маленькой, прогретой утренним солнцем комнате они прозвучали так, будто кто-то осторожно провёл рукой по натянутой струне. — Как я могу куда-то уйти после этих слов... — произнёс он с улыбкой. Рида вздрогнула. Не от испуга — от облегчения, которое накрыло её так внезапно, что на секунду она перестала дышать. Её губы приоткрылись, ресницы дрогнули, а в тёплых карих глазах вспыхнуло что-то яркое, почти недоверчивое. Она всё ещё прижимала к груди льняное полотенце, но пальцы уже не сжимали его судорожно — они медленно разжались, и ткань мягко скользнула вниз, к самому краю стола. — Значит... не уйдёшь?.. — переспросила Рида, и голос её на этот раз не сорвался, а стал тёплым, низким, каким-то очень честным. — То есть... Совсем не уйдёшь? Она шагнула ближе. Ещё ближе, чем прежде, — так, что воздух между ними сделался плотным и сладким, будто в нём смешались запахи мёда, дыма от печи и её кожи, чуть нагретой за ночь. Рида подняла на него глаза и тихо, но очень раздельно повторила: — Тогда не уходи. Слышишь? Не уходи совсем. Её щёки полыхали, но она не опускала взгляда. В глубине дома почти беззвучно скрипнула половица: Гуннар, который всё это время делал вид, будто его занимает исключительно трубка, вдруг поднялся и со старческим ворчанием потянулся к дверному косяку. — Пойду гляну, — пробормотал он негромко, но не оборачиваясь, — как там {BLUE|Бран управляется с брёвнами, а то ещё половину на дрова пустит.} Он набросил на плечи старую куртку и, не глядя на них, вышел на крыльцо. Дверь притворил с нарочитой аккуратностью — но в этой аккуратности было больше понятливости, чем во всех его прежних суровых словах. В дом на мгновение ворвался утренний воздух — свежий, с запахом мокрой травы и дальнего леса, — а потом всё снова стихло. Они остались вдвоём. Рида шумно выдохнула, как будто ждала этого — как будто всё это время не могла сказать при деде то, что говорила сейчас. Она несмело потянулась к рукаву его одежды, едва коснулась пальцами ткани, где всё ещё темнела серая зола, и тихо спросила: — Ты же не исчезнешь завтра на рассвете? Не решишь, что нам с дедом так будет спокойнее? — её губы дрогнули в слабой, ещё недоверчивой улыбке. — Потому что спокойнее не будет. Будет только... пусто. И я снова буду смотреть на северную дорогу. Над Миррахом уже занимался ясный день. За закрытыми ставнями слышался далёкий стук молота по наковальне, крик петуха, чей-то смех у колодца. Но здесь, в полутёмной горнице, время словно замедлилось: тёплый луч пробивался сквозь щель в ставне, очерчивал прозрачной полосой её руку на его рукаве, и пылинки медленно кружились в этом свете, будто заколдованные. А Рида, сама не зная, как это вышло, стояла уже так близко, что её дыхание касалось его подбородка. Она смотрела на Михаила снизу вверх — растерянно, нежно и до дрожи внимательно, и в её взгляде читалось одно-единственное, ещё не высказанное до конца слово: «останься». Но вслух она лишь добавила, почти беззвучно: — Мне очень хочется, чтобы этот день не кончался. И в этом признании было столько же про завтрашний рассвет, сколько про то, что между ними сейчас — в тишине, в невольно задержанных вдохах, в её пальцах, всё ещё сжимавших край его рукава. Где-то на окраине деревни вновь залаяла собака — коротко, лениво, без злобы. Лес на севере молчал, затянутый прозрачной утренней дымкой, и не давал о себе знать ни звуком, ни тенью.