Древнее зло в глубине · Часть 2

Тишина после вопроса Гуннара казалась почти осязаемой — вязкой, как чёрная кровь на камнях. Слова Михаила упали в неё и разошлись эхом, которое услышал, пожалуй, лишь он сам. Его голос прозвучал слишком спокойно для того, что лежало перед ними. Рида осталась в деревне, но здесь, у развороченной туши, каждый из мужчин будто бы впервые по-настоящему увидел, каким чужим и страшным может быть ночной лес. Дамьен судорожно вздохнул и попятился, не отрывая глаз от чёрных пятен, всё ещё слабо дымящихся между камнями. — Ты... ты сейчас серьёзно назвал это волком? — выдохнула женщина с факелом. — Это порождение не из наших земель. Такие твари не приходят с востока, их и в старых байках-то поминают шёпотом. Широкоплечий мужик с топором наконец опустил руку, но оружие из побелевших пальцев не выпустил. Он глядел на Михаила, потом на труп, потом снова на него, и в его лице боролись изумление и недоверие пополам с суеверным ужасом. — «Убрал бы сам»... — повторил он хрипло. — Парень, у него когти как сабли, а кровь до сих пор камень жрёт. Каким же надо быть, чтобы вот так стоять и говорить: крупный волк? Гуннар не дал ему продолжить. Резким жестом он заставил всех умолкнуть и шагнул ближе к Михаилу. В его старческих глазах, подсвеченных дрожащим пламенем, читалась не злоба — холодная, цепкая тревога, которая не проходит от простого молчания. — Ты сказал, в лесу ещё кто-то есть, — проговорил он медленно, будто каждое слово давалось тяжело. — Это не просто слова? Где? И почему оно не показывается? Едва он договорил, ночь за их спинами будто выдохнула. Ветер тронул верхушки деревьев, но внизу воздух остался недвижим. Туша снова издала тихий шипящий звук: кислота, остывая, протачивала камень. Факелы трещали, выстреливая искры, и тьма вокруг сгустилась ещё сильнее. Только Михаил уловил это — дальний, тяжёлый шаг, оборвавшийся на середине. А потом, на границе его нечеловечески острого зрения, между стволами в чаще на миг разгорелись два изумрудных огонька. Они не приближались. Они смотрели прямо на него. Остальные не замечали ничего. Они видели лишь сгустившуюся ночь, слышали лишь потрескивание огня и собственное дыхание. Но животное чутьё — то, что спит глубоко в каждом человеке, — заставило их придвинуться друг к другу и сжать оружие. Дамьен шмыгнул носом и полуобернулся к деревне: — Мы не должны здесь стоять... Сожжём тушу и уйдём. Завтра, при свете... — А если тот, другой, пришёл не за тушей? — перебила его женщина. — Если он следил за этой тварью? Или за ним? Она кивнула на Михаила, и на миг все взгляды скрестились на фигуре парня — такого юного и такого пугающе спокойного среди этой ночи, кислоты и мёртвого чудовища. Гуннар тихо, почти беззвучно проговорил: — Отвечай. Кто это в лесу, по-твоему? И почему он ждёт? Он ждал ответа. Все ждали. В глубине чащи два зелёных огонька так и не погасли.

Его крик ещё висел в воздухе, когда два зелёных огонька в чаще медленно моргнули. Не как у зверя, заметившего добычу, а с холодной, расчётливой оценкой. Существо, скрытое за переплетёнными стволами, не шелохнулось, но давление в воздухе стало таким, что факелы разом пригнулись, будто по ним прошлась невидимая ладонь. Кто-то из мужчин выдохнул сквозь зубы. Дамьен вскинул копьё, не понимая, куда целиться. Гуннар схватил его за плечо и заставил замереть. — Тихо. Оно смотрит, — прошептал старик, хотя сам слышал лишь неестественную тишину. Затем из-за деревьев донёсся низкий звук, больше похожий на вибрацию внутри самого воздуха, чем на рычание. Он шёл сразу отовсюду — снизу, сбоку, из собственной груди. Деревья слегка качнулись, хотя ветра не было. И тогда в голове Михаила раздался голос. Он был не мужской и не женский, а глубокий, как камнепад, и вязкий, как смола. Ты видишь в темноте. Ты не пахнешь человеком. Отойди от мясных обрубков. Оставь мёртвого. Тогда мы поговорим о том, зачем ты пришёл в мой лес. Слова прозвучали не вслух, но Михаил почувствовал их вес. Существо не спрашивало. Оно указывало. Рида осталась в деревне и не видела этого. А четверо жителей у туши по-прежнему слышали лишь гнетущую тишину, и оттого страх их сделался ещё острее. — Почему я это чувствую... Сердце сейчас остановится, — пробормотала женщина с факелом, отступая на шаг. Гуннар перевёл взгляд на Михаила: в старческих глазах стояло непонимание и что-то похожее на отчаянную просьбу. — Оно... говорит тебе? Скажи, что ему нужно! Туша между ними всё ещё шипела, чёрная кровь прожигала камень. Зелёные глаза в чаще не исчезали. Тварь ждала ответа, и с каждым мгновением её присутствие становилось всё более невыносимым. Она не нападала. Она позволяла им чувствовать, насколько они здесь слабы.

Слова Михаила ударили по натянутым нервам, как искра по сухому мху. Он улыбнулся — и в этой улыбке, лёгкой, почти весёлой, не было ни капли страха. Мужчины замерли. Дамьен открыл рот, но не сразу нашёл голос. — Ты что... — хрипло начал он. — Ты же не серьёзно? Оно тебя туда заманивает! Гуннар резко выбросил руку в сторону, будто хотел поймать парня за плечо, но не коснулся. Его лицо исказилось. — Стой, мальчишка! Слышал, что ты говоришь? Сейчас отойти... на верную смерть! Но Михаил уже сделал первый шаг к деревьям. Его спина скрылась между стволами так быстро, словно сам лес втянул его в себя, и ночь сомкнулась за ним, как вода. Рида этого не видела. Она осталась в деревне, ничего не зная о том, что происходит на дороге. А четверо взрослых остались у мёртвой туши, не смея пошевелиться. — {GREEN|Мы должны пойти за ним! — выдохнула женщина с факелом, но не сдвинулась с места. — Куда? — отрезал {BLUE|Гуннар. — Туда, где тварь ждёт? Ты видела её глаза? Они не отрывались от него. Ему позволили идти. Нам — нет.} Широкоплечий мужик сплюнул на землю и сжал топор обеими руками, вглядываясь в черноту. — Если он не вернётся... — Он вернётся, — твёрдо, но без уверенности произнёс {BLUE|Гуннар. — А пока стойте здесь. Трупы таскать не будем. Будем ждать.} Тем временем в лесу тьма перестала быть ровной. Два изумрудных огонька, что до этого прятались среди зарослей, медленно развернулись и поплыли вглубь, указывая путь. Ветви без ветра расступались, мох под ногами гасил шаги, а воздух стал холодным и странно сладким, как перед дальней грозой. Тяжёлое присутствие усилилось. Теперь оно было не за спиной, а вокруг — в каждом стволе, в каждой тени. Наконец огоньки остановились. Из мрака проступили очертания: сначала огромная клиновидная голова, потом широкая грудь, покрытая чёрной, будто дымящейся шерстью. Существо не вышло на свет — оно осталось в полумраке, давая себя рассмотреть ровно настолько, насколько позволяло само. Два зелёных глаза смотрели вниз, на Михаила, с выражением, какого ни у одного зверя не бывает: там были внимание, расчёт и нечто похожее на мрачное удовлетворение. Голос снова раздался в голове Михаила — низкий, вязкий, пробирающий до костей. Хорошо. Ты умеешь слушать. Я чувствовал твою силу ещё до того, как ты убил Младшего. Она старая, как кости мира, но упакована в новую плоть. Ты не человек. Не в том смысле, как эти, что остались на дороге. Так скажи мне, чужак... зачем ты явился в мой лес? Существо слегка наклонило голову. Его когти — костяные, длинные, как клинки, — вдавились в мягкую лесную подстилку. Оно не нападало. Оно ждало. Где-то позади, у дороги, крик Дамьена вполз в лес и растаял, не долетев до края: — Он пропал! Мы больше его не видим! Гуннар что-то ответил, но его голос потонул в вязкой тишине, и мир сузился до двух зелёных огней, что глядели на Михаила не мигая.*

Лес, казалось, втянул его слова без остатка. Они не растворились в тишине, а осели где-то между стволами, как туман, и зелёные глаза хищника медленно сузились. Существо выслушало его, не шевельнув ни единым мускулом. Лишь пар сорвался с чёрной пасти, когда оно выдохнуло, и где-то под землёй, очень глубоко, коротко вздрогнули корни. Позади, у мёртвой туши, Гуннар прижал Дамьена к телеге и прошептал: — Заткнись. Не зови его. Он жив. Иначе мы бы уже слышали крик. Женщина с факелом не отводила взгляда от леса. Её зубы стучали, но она не отступала. Широкоплечий мужчина стоял боком, прикрывая двоих, и медленно опускал топор, не решаясь ни поднять его, ни убрать. В лесу же тьма перед Михаилом шевельнулась. Чудовище склонило голову чуть набок, и в глубине его зелёных глаз промелькнуло нечто, похожее не на ярость, а на мрачную, усталую насмешку. Ты человек?.. Пусть будет так. Но твой запах говорит громче твоего языка. От тебя тянет старым железом, остывшей кровью и тем холодом, которого не бывает в костях смертных. Даже в самой глубокой грязи твоя тень остаётся слишком длинной. Оно сделало один плавный шаг вперёд. Огромные костяные когти вспороли мох так тихо, что не вспугнули даже светящихся жуков у земли. Теперь его клиновидная пасть оказалась в полосе лунного света, и Михаил мог видеть каждую трещину на белых, как соль, зубах. Младший был горяч. Он бросался на всё, что пахнет чужаком. Ты не первый, на кого он вылетел. Но ты первый, кто оставил его в грязи. Слова падали тяжело, но без угрозы. Существо не собиралось бросаться. Наоборот, оно снова отступило на полшага, будто давая ему пространство для ответа, и продолжало, теперь уже спокойнее: Я не буду драться за глупость того, кто сам выбрал бой. Но тело жечь нельзя. Огонь в этом лесу — хуже твоей палки. Он разбудит то, что спит под корнями, а на его зов придут падальщики, которых не остановить ни тебе, ни мне. Воздух вокруг сделался ледяным, и до Михаила донёсся запах гниющей листвы, смешанный с чем-то сладковатым, как раздавленные ночные ягоды. Чудовище наклонилось ближе, и его голос прозвучал уже не внутри головы — он прокатился по самой земле, отдаваясь в груди: Слушай мой уговор, странный двуногий. Ты вернёшься к своим. Уведёшь людей до рассвета. Мой младший останется здесь — я заберу его сам, когда вы уйдёте с дороги. Не будешь жечь мою кровь — и я не стану смотреть на вас, как на добычу. Тварь выпрямилась во весь свой чудовищный рост, заслоняя собой лунный свет. Два зелёных огонька горели ровно, не мигая. Но если кто-то из них сунется в мой лес до восхода, я перестану быть добрым хозяином. Где-то возле дороги Гуннар вздрогнул — даже он, без всякого дара, почувствовал, как земля под ногами стала холоднее. Рида в деревне в этот миг резко проснулась от глухого, чужого сердцебиения в ушах и села на кровати, не понимая, что её разбудило. А существо по-прежнему смотрело на Михаила и ждало. Оно не требовало ответа немедленно, но воздух между ними натянулся, как тетива. Согласие — или новая капля крови на мху.

Лесная тьма сгустилась ещё сильнее, когда речь Михаила дошла до конца. На несколько мгновений не происходило ничего — лишь высоко над ними, в невидимых кронах, прошелестело что-то, похожее на выдох огромного неба. Зелёные глаза чудовища не мигали. Оно смотрело на него так, будто читало не слова, а саму их природу — то, как он стоял, как дышал, как тень ложилась у его ног. Затем его пасть медленно приоткрылась, и из неё вырвалась струйка тёмного пара. Внутренний голос, который снова проник в сознание Михаила, прозвучал уже не так тяжело. В нём появилось нечто иное — сухое, скрипучее одобрение, какое бывает у очень старых существ, давно не слышавших разумных слов. Ты говоришь, как зверь, проживший много зим. Это хорошо. Люди из деревни чаще визжат, чем думают. Они уже сейчас готовы подпалить всё, лишь бы не видеть моей крови. Огромная клиновидная голова слегка наклонилась — и костяные когти расслабились в земле. Монстр отступил ещё на шаг. Давление в воздухе не исчезло, но сделалось ровнее, как будто натянутая тетива ослабла ровно на один волосок. Договорились. Забирай своих и уходи до рассвета. Про дураков ты сказал верно: у каждой стаи есть горячие щенки. Мой младший уже не поднимется. Не хочу, чтобы из-за этого пришлось хоронить ещё кого-то. Он снова выпрямился во весь рост, теперь уже не заслоняя луну, а развернувшись к ней боком. Белые рёбра лунного света скользнули по его чёрной, словно дымящейся шерсти. В какой-то момент Михаил увидел, как на загривке существа шевельнулись не только волосы, но и что-то иное — глубоко под кожей, будто под шкурой перекатились каменные мышцы. Но помни, странный двуногий. Этот лес не всегда был моим. Под его корнями спят вещи, которые не понимают ни слова, ни твоего человеческого «договорились». Поэтому идите по дороге. Не сворачивайте в чащу. Не разводите огонь. И не оглядывайтесь на то, что будет забирать тело. С этими словами чудовище начало отступать. Его зелёные глаза отодвинулись в темноту, но не исчезли сразу — они горели ещё несколько секунд, наблюдая, а потом медленно погасли, будто прикрытые изнутри. У дороги, где остались Гуннар, Дамьен, женщина с факелом и широкоплечий мужик с топором, всё это время стояла мёртвая тишина. Дамьен первым заметил, что зелёные огни в чаще пропали. — Погасли... Они погасли! — выдохнул он. — Он его... или оно его... — Тише. — {BLUE|Гуннар вглядывался в темноту с напряжением, от которого на висках выступила испарина. — Смотрите на дорогу. Он должен вернуться.} Женщина с факелом держала его так крепко, что пламя замигало от дрожи её руки. Широкоплечий мужик всё ещё стоял боком, прикрывая товарищей, и не опускал топор. Ночь вокруг снова наполнилась обычными звуками: где-то далеко заухал ночной хищник, в траве застрекотали первые, ещё несмелые сверчки, а земля под ногами перестала дрожать. Из темноты леса не доносилось ни шагов, ни голосов. Только одинокий порыв ветра вынес на дорогу сладковатый запах старых ягод и холодной земли. Гуннар поднял руку, останавливая всех, кто готов был броситься к кромке деревьев. — Ждём его здесь, — повторил он тише, теперь уже не для себя. — Если выйдет — сразу уходим. Все. До рассвета идти ещё далеко. А в самой деревне Рида всё ещё сидела на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, будто она бежала от кого-то невидимого. Она не знала, что произошло на лесной дороге, но тёмное окно почему-то казалось ей ближе, чем раньше. ---

Он вышел из леса не как тот, кто только что стоял напротив чудовища, а как человек, вернувшийся с удачной сделки. Лёгкая улыбка тронула его губы, когда тёмные ветви за его спиной сомкнулись, а ноги снова ступили на каменистую дорогу. Лицо — слишком спокойное, слишком ясное для ночи, пропахшей звериной кровью и кислым дымом. Взгляд его скользнул по лицам селян, и Гуннар впервые за всё время перевёл дух — не расслабился, но почувствовал: этот парень вернулся не раненый, не одержимый, а всё с тем же странным, нездешним превосходством. Дамьен вздрогнул и отступил на полшага, едва не задев лошадь. Женщина с факелом тихо всхлипнула, прижав свободную руку к губам. Широкоплечий мужик медленно опустил топор, но всё ещё хмурился, не сводя с него прищуренных глаз. — Тело они заберут сами. Не жечь. До завтрашнего дня в лес никому не заходить. Кто зайдёт — погибнет, и это будет его выбор. Можно возвращаться. Голос Михаила прозвучал буднично, словно он передавал им установленный порядок, а не пересказывал приговор невидимого хищника. Слова повисли в холодном воздухе, и где-то за спиной, далеко, в глубине чащи, снова скрипнула ветка — едва слышно, но достаточно, чтобы все, кроме него, вздрогнули. Гуннар бросил короткий взгляд на мёртвую тушу, всё ещё дымившуюся чёрной кровью у края дороги. Запах от неё поднимался густой, тошнотворный, и ему не нужно было спрашивать, почему её нельзя сжигать. Он и так видел, как капли кислой крови проели камень. Он сглотнул и повернулся к остальным. — Слышали? Никто сюда не сунется. Тело не трогать. Двигаемся. До рассвета успеть бы. Дамьен кивнул слишком быстро, поднял копьё, но не сводил испуганных глаз с чёрной кромки леса. Ему казалось, будто между стволами всё ещё что-то стоит — не видно, но дышит, ждёт, когда люди отвернутся. Женщина с факелом засеменила первой, то и дело оглядываясь через плечо. Пламя в её руке металось, выхватывая из темноты то корявые ветви, то влажные борозды на дороге. Широкоплечий мужик задержался на мгновение и тихо сказал: — Я в повозку сяду. Топор под рукой. Если ты, старик, скажешь, что мы зря уходим и надо сначала тело... — Не надо. — {BLUE|Гуннар покачал головой. — Чем бы оно ни было, сейчас оно сыто злостью. А мы ещё не подохли. Это главное.} Когда повозка тронулась, скрип колёс разнёсся по лесу глухо, как похоронный стук. Рида в деревне, не смогшая уснуть, в этот самый момент прижалась лбом к холодному стеклу. В стороне леса ей почудилось, будто по верхушкам деревьев прошла невидимая волна, и где-то далеко мигнули два зелёных огонька — но она зажмурилась, решив, что это всего лишь ночные светлячки. Возвращение вышло медленным. Дорога петляла среди тёмных стволов, а звук, который однажды донёсся сзади, заставил Дамьена вскрикнуть полушёпотом и вцепиться в борт повозки. Но Гуннар резко шикнул: — Не оглядываться! Пока живы — только вперёд. Они шли в сторону деревни, а позади, в глубине леса, медленно затихало то, что никому из них видеть не следовало. Постепенно вокруг начали редеть деревья. В воздухе запахло дымом человеческого жилья, сеном и сырой соломой. Впереди, на холме, показались первые тёмные крыши Мирраха — без единого огонька, если не считать слабого жёлтого света в окне дома старосты, где, сонно поджав ноги, сидела Рида. Гуннар, не оборачиваясь, наконец позволил себе выдохнуть, но даже тогда не убрал руку с ножа. До рассвета оставалось не так много, но лес всё ещё был близко.

Деревня встретила их не голосами, а той особенной, вязкой тишиной, какая бывает только перед рассветом, когда даже собаки спят, уткнувшись носом в лапы. Лишь одна старая дворняга у крайнего плетня подняла голову, шумно втянула воздух — и вдруг жалобно заскулила, попятившись вглубь двора, будто от повозки пахло чем-то, чего её носу лучше было не знать. Повозка прогрохотала по утоптанной земле и встала у колодца в центре Мирраха. Гуннар осторожно спустился на землю, разминая затёкшие ноги, и только после этого позволил себе оглянуться на тёмную полоску леса, оставшуюся за спиной. Та выглядела теперь как стена — чёрная, плотная, неподвижная. — Вот и добрались... — старик выдохнул, точно сбросил с плеч мешок с камнями. — Прости, парень. Награды у нас за такое нет. Но то, что все вернулись, — уже чудо. Дамьен спрыгнул с повозки, и его копьё предательски стукнуло о борт. Он тут же прижал его к себе, испуганно покосившись на окна домов — не разбудил ли кого. — Постоялый двор закрыт до рассвета, — пробормотала женщина, задувая факел о камень колодца, отчего площадь накрыло синеватым сумраком. — В такую ночь и за медяк не откроют. Все двери на засовах. Широкоплечий мужик медленно спрыгнул следом, взял топор на плечо и негромко хмыкнул. Возражать он не стал — в его глазах всё ещё стояла туша чудовища, чья кровь шипела на дороге и проедала камень. Он только сплюнул под ноги и тихо произнёс: — Хорошо, что старый дурак {BLUE|Гуннар не дал нам там остаться. А то хоронили бы теперь...} — Не поминай, — оборвал его {BLUE|Гуннар. — По домам. И никому до рассвета из деревни не выходить. Кто увидит — сам пусть спит дальше, а утром всем скажем.} Женщина ушла первой, кутаясь в платок и то и дело оглядываясь через плечо. Широкоплечий мужик задержался на мгновение, коротко кивнул Михаилу — в этом жесте была и благодарность, и страх, и странное уважение, какое не всякому воину достаётся, — затем растворился среди тёмных домов. Дамьен ещё потоптался у колодца, нервно кусая губу, но и он, поймав тяжёлый взгляд старика, ушёл. Попрощавшись коротко, Михаил направился по спящей улице, оставив Гуннара стоять у колодца с задумчивым и тревожным лицом. Площадь Мирраха оказалась небольшой и пустой. Под раскидистым старым деревом, чья крона посеребрилась от первых капель тумана, стояла длинная деревянная лавка — грубо сколоченная, с вытертой до блеска поверхностью от многих лет сидевших на ней крестьян. Михаил лёг на неё, подложив руку под голову, и устремил взгляд в небо, где между рваными облаками уже проступила светлая полоса — предвестник скорого рассвета. Село молчало. Но его обострённый слух улавливал всё: скрип половиц под чьими-то осторожными ногами, тихое ворчание старика, затаившего дыхание за оконной рамой, и частое, взволнованное сердце Риды, которое билось совсем близко. Дверь одного из домов приоткрылась. На крыльце показалась тонкая фигура — Рида в наспех накинутом сером плаще поверх ночной рубахи. Она постояла, вглядываясь в сумрак площади, затем решительно спустилась с крыльца и босиком по холодной земле направилась к лавке. В руках она прижимала к груди грубое шерстяное одеяло. — Ты... вернулся, — выдохнула она, остановившись в трёх шагах от лавки. Голос её дрожал, но подбородок был вздёрнут. — Я смотрела в окно. Думала, лес тебя уже не отпустит. Она переступила с ноги на ногу, только сейчас заметив, что выбежала без обуви. Щёки её, ещё бледные от недавнего ужаса, медленно заливал румянец — то ли от ночной прохлады, то ли от того, как спокойно и красиво он лежал на этой грубой деревянной лавке, будто не он час назад стоял против чудовища из тёмных чащ. — Вот... возьми. Ночью холодно, особенно к рассвету. А ты без плаща, — она протянула ему одеяло и впервые не отвела глаз. — У нас не большак, но и не пустырь. Если кто увидит, что гость на улице спит, — засмеют. Но я не за тем пришла, чтобы стыдить. Просто... Она запнулась, теребя край одеяла. Её сердце колотилось так громко, что Михаил мог бы сосчитать каждый удар. Пахло от неё сеном, сушёными травами и тёплым хлебом, а ещё — лёгким испугом, который она упорно старалась спрятать за смелым взглядом. Рида ждала, не решаясь сесть, не решаясь уйти. За её спиной догорала одинокая жёлтая лампа в доме старосты, бросая на площадь мягкий, дрожащий свет. А где-то далеко, за чёрными крышами, лес стоял молча, будто затаившись вместе с ней.

Он произнёс эти слова легко — и Рида на мгновение замерла, будто не ожидала, что после такой ночи он станет беспокоиться о её босых ногах. Она шумно выдохнула, и из губ её вырвалось облачко пара. Пальцы на холодной земле поджались, но с места она не тронулась. Наоборот, сделала ещё полшага к лавке, всё так же прижимая к груди грубое шерстяное одеяло. — Я… я знаю, что глупо, — пробормотала она, и голос у неё был виноватый, но с упрямой тёплой ноткой. — Просто смотрела в окно, как вы едете, и сердце так колотилось, будто птица в клетке. Схватила одеяло — и выбежала. А про башмаки забыла. Она тихо, коротко рассмеялась и тут же смутилась собственного смеха. От этого звука над мокрой от тумана площадью разлетелись едва заметные искры росы. Затем Рида всё же протянула ему одеяло, но старалась не коснуться его пальцев; однако их руки встретились на грубой шерсти. Девушка вздрогнула, будто её ударило тёплым током, и торопливо отступила. — Вот… бери. Мне не холодно, правда. У меня постель возле печи. А здесь, на рассвете, земля как лёд. Ты, наверное, замёрз. — Она переступила с ноги на ногу, и на её щеках снова вспыхнул румянец. — Я, наверное, и правда дура. «Ну почему при нём я вечно выгляжу, как маленькая?» — мелькнуло у неё в голове. Она вскинула на него глаза — карие, тёплые, с золотинками от света старой лампы. Распущенные каштановые волосы спутались на плечах, серый плащ соскользнул с одного плеча, открыв простую ночную рубаху. Рида поспешно поправила его и снова заговорила, словно боялась, что он её прогонит: — Ты можешь переночевать у нас в сенях. Дед, может, и поворчит, но я попрошу. А если совсем не пустит — принесу тёплой воды, хлеба и сыра. Ты ведь, наверное, с самого леса ничего не ел. Она замолчала, но не ушла. Стояла, обняв себя за локти, и смотрела на него с той отчаянной решимостью, какая бывает у очень юных и очень добрых людей, когда им важно, чтобы их не выгнали. Её босые ступни чуть посинели от холода, но она, кажется, этого не замечала. На востоке, за тёмными крышами Мирраха, уже занималась перламутровая полоса зари. Деревня начинала просыпаться: где-то скрипнула дверь, залилась первая, неуверенная птица, и по улице прошелестел предутренний ветер. Лес вдали был безмолвен, как зверь, сытый чужой кровью и выжидающий. Рида осталась стоять у лавки, кутаясь в плащ, но не сводя с Михаила своих тёплых глаз. Ей было холодно, страшно за него, и всё же она улыбалась — смущённо, чуть наклонив голову к плечу, ожидая, что он ответит на её неловкую заботу.

Площадь Мирраха медленно выходила из сизого предрассветного сумрака. Туман стелился по земле тяжёлыми прядями, и старый деревянный настил у колодца блестел от испарины. Где-то за крышами робко запела ранняя птица, а на востоке, над лесом, разлилась перламутровая полоса света — тёплая, почти золотая. Рида вздрогнула, когда он указал на место рядом с собой. Её босые пальцы поджались на холодной земле, а в тёплых карих глазах на мгновение вспыхнула растерянность, сменившаяся решимостью. Она одёрнула край серого плаща и осторожно опустилась на лавку — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать жар, идущий от его тела. Запах сена, трав и тёплого хлеба стал ярче, а её сердце заколотилось так часто, что, казалось, его слышала вся спящая улица. — Раз ты не идёшь греться домой, тогда садись рядом, — произнёс Михаил. Едва она села, как он накинул ей на плечи грубое шерстяное одеяло, укутал его краем её озябшие плечи, а затем подхватил её ступни, подтянул их к себе и обернул тяжёлой тканью. Рида беззвучно ахнула. Её ноги были ледяными, пальцы — почти белыми от холодной росы, а кожа на щиколотках посинела. Его ладони легли поверх одеяла и принялись растирать их — спокойно, ритмично, без лишней спешки. От этого простого, уверенного движения по её телу, от самых ступней и выше, разлилось горячее покалывание, будто ей в ноги налили тёплой воды. — Ты что творишь?!.. — выдохнула она, дёрнув ногами, но не слишком сильно. — У меня же ноги ледяные и босые... я сама! Однако высвободиться не попыталась. Лишь замерла, уронив ладони на колени, и закусила нижнюю губу. Щёки её залились густым румянцем — не от холода, а от того, как бережно он держал её лодыжки поверх колючей шерсти, как его большие пальцы растирали застывшие своды стоп, возвращая им жизнь. Каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью, и она сама не понимала, отчего вдруг стало так тепло, так неловко и так... спокойно. «Он же мне в отцы годится... нет, не то... он ведь совсем молодой, но ведёт себя так, будто старше всех в деревне...» Она подняла на него глаза. В рассветных лучах они казались совсем золотыми, с дрожащими искрами. Губы её то сжимались, то невольно расплывались в смущённой улыбке. — Я не ребёнок... — пробормотала она, отворачиваясь, но не забирая ног. — Просто ночью всё думала о тебе, а когда вы вернулись... забыла про башмаки. Это ведь не стыдно? Она спросила тихо, почти шёпотом, и сама же смутилась вопроса. — Не переживай, скоро уже рассвет, — он улыбнулся. — Днём поищу, где подзаработать, а завтра уже найду, где переночевать. Рида притихла. Её ступни уже не были ледяными, а там, где он их растирал, горело так, что ей казалось, она слышит ток собственной крови. Она опустила ресницы, и каштановые пряди упали вперёд, скрыв лицо. — Ты... хочешь остаться в {BLUE|Миррахе? — в голосе её смешались робость и надежда. — Работа и правда найдётся. У кузнеца всегда нужны сильные руки, а у пекарши — разносчик к утренним дворам. Дед ворчит, но если ты...} Она не договорила, потому что от его прикосновений по внутренней стороне её бёдер пробежала лёгкая дрожь, и слова вдруг растаяли в тёплом утреннем воздухе. — И чтобы я тебя больше не видел раздетой на улице, договорились? Тут уже не только её щёки — даже шея и кончики ушей вспыхнули. Рида резко выпрямилась, едва не выдернув ноги, но снова не смогла. Глаза её расширились, а губы обиженно приоткрылись: — Я не раздетая! — воскликнула она сдавленным шёпотом, будто их могли подслушать. — Я... я в плаще! Просто босиком... Она замолчала, втянула воздух и вдруг, не удержавшись, прыснула в кулак. Смех у неё был тихий, звенящий, как колокольчик у пояса, и от него тёплый утренний туман, казалось, отступил на шаг. — Договорились, — выдохнула она, пряча улыбку. — Только ты взамен пообещай, что не будешь ночевать на улице, как бродяжка. А то я снова приду с одеялом... Она посмотрела на него снизу вверх, всё ещё смущённая, но уже смелее. Её босые ноги, укутанные в то же грубое одеяло, лежали у него на коленях, а пальцы, к которым вернулась чувствительность, едва заметно подрагивали. Вокруг пробуждалась деревня: где-то хлопнула дверь, на соседнем дворе залаяла собака, и первое солнечное пятно упало на верхушку старого дерева над лавкой. Из-за закрытых ставен дома старосты за ними наблюдал Гуннар: он не вышел, но и не спал, и его тяжёлый взгляд был полон недовольства и тревоги. Однако он не вмешивался. Рида всё ещё смотрела на Михаила, ожидая ответа на её маленькое условие. Её губы припухли от того, что она их то и дело закусывала, а в глазах плясало утреннее солнце.

Рида замерла на полуслове, не успев отвести взгляд от его улыбки. В предрассветном свете её карие глаза вспыхнули тёплым янтарём, а на щеках снова разлился румянец — такой густой, что, казалось, его можно было почувствовать ладонью. Она сжала край одеяла пальцами и на мгновение приоткрыла губы, будто хотела что-то возразить, но вместо этого лишь тихо фыркнула и отвернулась, пряча смущение за упавшей прядью каштановых волос. — Ну и глупости ты говоришь, — пробормотала она, но голос её дрогнул от едва сдерживаемой улыбки. — С чего бы мне не приходить? Ты спас дедушку... и всех. А я... Она осеклась и вдруг выпрямилась, с притворной серьёзностью взглянув на него исподлобья. Ноги, всё ещё укутанные в одеяло, лежали у него на коленях, и потому её попытка выглядеть строгой выходила особенно нелепой и трогательной. — Во-первых, дед никого не выгонит. Он ворчит, как старый пёс, но сам знает, что ты не сделал нам зла. А во-вторых... я, между прочим, не «милая внучка». Я — {BLUE|Рида. И я сама решаю, с кем мне разговаривать.} Последние слова она произнесла с гордо поднятым подбородком, но кончики её ушей предательски пылали. Где-то на соседней улице заскрипела колодезная цепь, и в тишину ворвался низкий голос раннего водоноса. Деревня просыпалась: в домах одно за другим зажигались бледные окна, по дворам слышалось короткое мычание скотины и хлопанье ставней. Старый флюгер на лавке звякнул под лёгким ветром. Из-за закрытых ставен дома старосты всё так же следил Гуннар. В сером утреннем полумраке его лицо было не разглядеть, но тяжёлый взгляд ощущался, как холодное дуновение от леса. Он не вышел — лишь переступил с ноги на ногу там, внутри, и прикрыл створку чуть плотнее. Рида между тем чуть поёжилась, но уже не от холода. Тонкая ночная рубашка под плащом была влажной от тумана, и когда она наклонилась чуть ближе, чтобы удержать одеяло на плечах, запах полевых цветов и тёплого молока стал заметнее. Она подняла на Михаила глаза — уже не робкие, но всё ещё смущённые, с лукавой искоркой в глубине. — Если тебя выгонит дед, я уйду с тобой, — вдруг тихо произнесла она, и улыбка её стала неловкой, но отчаянно смелой. — То есть... я бы встала у ворот и сказала, что тоже ухожу. Но не выгоняй меня... не надо, чтобы я такое говорила. Она замолчала, и её тёплые карие глаза широко распахнулись, будто её саму напугало собственное признание. Пальцы на её ногах под одеялом едва заметно пошевелились, задев его ладонь. Первое настоящее утреннее солнце прорвалось сквозь кроны старого дерева и упало на лавку, залив их обоих мягким золотом. Где-то на краю площади пробежал мальчишка с пустым ведром и удивлённо оглянулся, но не остановился. Ветер принёс запах дыма и свежего хлеба из ближней пекарни. А лес вдали оставался тёмной стеной, безмолвной и чужой, но пока не опасной.