Ариэла, кто же ты?

Игрок

Девушка эльфийка живёт в своей таверне. Внешне красива и любит разные наряды. Живёт среди людей, добрая, отзывчивая. Её бесит, что незнакомые относятся к ней с пренебрежением, думая что она такая же заносчивая и требовательная как остальные эльфы. Зовут Ариэла. Волосы светлые и длиные. Глаза зелёные. Кожа светлая и будто светиться. Ей очень идут легкие наряды из шелка украшенные камнями. Умеет стрелять из лука, хорошо метает ножи. Любит танцевать. И очень любит слушать про приключения. Мечтает сама отправиться в дальние края.

История

Дождь шёл третий день подряд, и от этого Верхний Брод казался вымокшим до нитки зверем, свернувшимся у кромки Лунного леса. Деревня стояла на перекрёстке двух трактов: один вёл на юг, к большим людским городам, другой — на север, туда, где за ельниками начинались земли, о которых люди говорили шёпотом. Единственным тёплым пятном во всей этой серости была таверна «Зелёный Лист» — двухэтажный дом с толстыми стенами, увитый плющом и украшенный резными наличниками, которые Ариэла заказала у местного мастера и которые тот делал, ворча себе под нос что-то про «эльфийские причуды». Внутри пахло глинтвейном с корицей, жареным луком и смолой — в очаге потрескивали сосновые поленья. На полках выстроились кружки, глиняные бутыли, а над стойкой висел старый лук с натянутой тетивой и три метательных ножа, вбитые в деревянную мишень почти вплотную друг к другу. Это был не просто декор — это была визитная карточка. Сегодня вечер выдался людным. У очага грелся Гарм — старый охотник с обветренным лицом, который ходил в лес даже когда там ходить не стоило. За дальним столом сидели возчики из южного каравана: пятеро мужчин, пропахших лошадьми и дорожной пылью, они ели так, будто не видели горячего неделю. А у стойки, облокотившись, стоял Руфус — сказитель, бродячий собиратель легенд, сухонький человек с седой бородой, заплетённой в две косицы, и с кожаной сумкой, набитой свитками. — И вот, господа, представьте себе Стеклянные Степи, — говорил он, размахивая ложкой. — Сорок дней пути без единого колодца. И посреди этого — башня, которая стоит вверх дном. Не в смысле перевёрнутая. Она растёт из неба вниз и упирается шпилем в песок. — Брехня, — отозвался один из возчиков, широкоплечий детина с обрубленным ухом. — Не бывает такого. — Бывает, — спокойно сказал Гарм, не поворачиваясь от огня. — Я не там был, но знал одного, кто был. Он вернулся седой и молчал три года. Возчики переглянулись, и один из них — тот самый, с обрубленным ухом — вдруг скривился и кивнул в сторону стойки. — Хозяюшка-то у вас... того. Ушастая. — Он произнёс это громко, с той особой ленивой наглостью, которая бывает у людей, уверенных, что их никто не накажет. — Слушай, а правду говорят, что эльфы пальцем не шевельнут, если человеку плохо? Что у них там, в этих их лесах, сердца-то нет, только спесь одна? Его товарищи заржали. Руфус деликатно отвёл взгляд в свою похлёбку и сделал вид, что очень занят. Гарм медленно повернул голову — не к возчику, а к стойке, будто проверяя, чем это закончится. Потому что за стойкой стояла Ариэла: светлые длинные волосы, перехваченные серебряной лентой, зелёные глаза, в которых сейчас не было ни капли добродушия, и кожа, которая в свете очага будто светилась изнутри тёплым перламутром. На ней было лёгкое шёлковое платье цвета мокрого мха, украшенное мелкими зелёными камнями по вырезу — наряд, который стоил больше, чем вся телега этого возчика вместе с лошадью. В этот момент дверь распахнулась, и в таверну ввалился ветер с дождём. Вместе с ним на пороге возник человек. Молодой, в дорожном плаще, который был не просто мокрым — он был чёрным от крови на левом плече. Парень держался за дверной косяк, тяжело дыша, и с его волос капало на пол. За его спиной, в темноте, за стеной дождя, кто-то во дворе испуганно ржал — лошадь, брошенная прямо у крыльца. — Хозяин... хозяйка... — он поискал глазами по залу и остановился на стойке, — ...лекаря. Пожалуйста. И... — он осел на одно колено, — ...и никого не выпускайте. Из его плеча торчало древко. Наконечник был не виден, но оперение — тонкое, серо-белое, с крошечной гравировкой в виде листа — Ариэла узнала бы где угодно, потому что такие стрелы делают только в одном месте на всём свете. В Лунном лесу. У её народа. Гарм поднялся во весь рост, и в таверне разом стало тихо — даже возчики перестали жевать. Где-то далеко, за стеной дождя, послышался протяжный, низкий звук рога. Такой, от которого у лошадей подгибаются ноги, а у собак в деревне начинается вой. Незваный гость поднял на стойку мокрое лицо и, кажется, только сейчас заметил, кто именно перед ним стоит. В его глазах мелькнуло что-то среднее между отчаянием и извинением. Дверь за его спиной всё ещё была открыта, и в проёме, на границе света и ливня, ничего пока не двигалось. Пока.

Игрок

Стоило мне только увидеть беднягу, я перепрыгнула через стойку и подбежала к парню. Ему необходимо было оказать первую помощь. Сказала завсегдатаем, чтобы уложили его на стол. Пока они укладывал, я вернулась к стойке, взяла ною и свою сумку, которая всегда была на готовые как раз для таких случаев.

История

Едва Ариэла перемахнула через стойку — а это было движение, которое ни один человек в зале не успел толком отследить, — как в таверне что-то сломалось. Не вещь, нет. Сломалось привычное. Возчики, только что скалившиеся над «ушастой хозяюшкой», разом замолкли. Тот, с обрубленным ухом, так и остался сидеть с ложкой у рта, потому что увидел: эльфийка не прошла мимо человека, умирающего на её пороге. Она была уже возле него. — На стол его. Быстро, — прозвучало в тишине, и это был не вопрос. Гарм оказался рядом первым — старый охотник двигался, как зверь, который всё ещё помнит, что когда-то был молодым. Он подхватил парня под здоровую руку, Руфус, бросив ложку в похлёбку, метнулся к нему с другой стороны, и вдвоём они потащили гостя к ближнему столу у очага. Сказитель при этом причитал тонким голосом что-то про свои свитки, которые он заботливо выдернул из-под мокрого плаща, но руки у него не дрожали. Парня уложили на дубовую столешницу, смахнув на пол кружки и деревянное блюдо с хлебом. Он был совсем молод — лет двадцати, не больше, — с тёмными, прилипшими ко лбу волосами, с лицом, которое сейчас было белее мела. Дорожный плащ промок насквозь и тяжело облепил плечи; из левого плеча торчало древко, и вокруг него расплывалось тёмное пятно, которое не переставало расти. Дышал он коротко, с присвистом, и каждый вдох отзывался в зале. А из открытой двери тянуло холодом, и дождь стучал по крыльцу так, будто хотел пробить доски. — Хозяйка... — парень повернул голову, ища её глазами. — Прости... Я не знал, куда ещё... Пятеро возчиков всё ещё сидели за своим столом. Тот самый, с обрубленным ухом — Бран, его так звали в южных обозах, где он славился тем, что первым лез в любую драку и последним за неё расплачивался, — вдруг отставил кружку и медленно поднялся. — Чего сидим-то? — буркнул он своим, и в голосе его не было ни капли прежней наглости. — Дверь закройте. Холодно же. Один из его товарищей пошёл к двери, но Бран сам шагнул первым — широкими, тяжёлыми шагами, как человек, которому неловко за то, что он говорил минуту назад. Он взялся за створку. И замер. За стеной дождя, во дворе, металась его собственная телега, а рядом с ней чужая лошадь — та самая, что осталась от парня, — и она пятилась, косила глазом и храпела, будто чуяла волка. А дальше, за плетнём, у самой кромки чёрного леса, в ливне стояло что-то. Не одно. Два или три. Слишком тонкие для людей. Слишком неподвижные для людей. Их не было видно — но храп лошади был ответом точнее любого взгляда. Бран тихо, очень тихо прикрыл дверь и задвинул засов. Лицо у него стало серым. — Там... — начал он и осекся. — Там кто-то есть. Низкий рог прозвучал снова. Теперь ближе. Гораздо ближе. И в этом звуке не было гнева — только спокойная, деловитая обречённость, как у охотника, который уже нашёл след и не торопится. Гарм склонился над древком, разглядывая оперение — и вдруг его обветренное лицо перекосилось, и он рывком выпрямился. Старик посмотрел на стрелу. Потом на дверь. Потом на стойку, за которой ещё минуту назад стояла эльфийка, — и не сказал ни слова. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Парень на столе приподнял здоровую руку и поймал рукав Гарма. — Не... не за мной они, — прохрипел он. — Я просто... взял то, что брать не должен был. Оно у меня. — Он дёрнул подбородком в сторону своей мокрой сумки, брошенной у порога. — Они не уйдут, пока не заберут. И они... — он наконец нашёл глазами Ариэлу, — ...они сказали, что здесь живёт одна из нас. Что она их впустит. Снаружи, за дверью, шаги захрустели по мокрой траве — ровные, лёгкие, уверенные. И голос, чистый и певучий, какой бывает только на языке, который люди в этих краях слышат раз в жизни, произнёс в самое полотно двери: — Ариэла из Лунного леса. Открой. Мы пришли не за тобой — пока.

Игрок

У меня был выбор помочь этому парню. Или сдать его. Я его не знаю. Но, удивительно то, что он вообще смог пробраться в лес и что-то забрать у эльфов, и почти выбрался. Значит вещь ему очень важна. Я посмотрела на сказителя. И он понял мой взгляд. Сумка пропала в его свитках. Я продолжала обрабатывать рану. Нужно вытащить стрелу. А гости за дверью могут подождать минуту. Я им сказала: Мой дом является убежище для любого существа! И не стоит тут поливать полы кровью и оскверять смертью! Мой дом-моё светилище! Я надеялась, что гости не будут нарушать святые клятвы нашего народа.

История

Слово «святилище» прозвучало в зале и повисло под потолочными балками, как дым. И тут же — за дверью всё изменилось. Шаги в мокрой траве, ровные и лёгкие, остановились. Не отступили, нет. Замерли. Так останавливается охотник, услышав, что дичь заговорила с ним на его языке. Наступила та особенная тишина, в которой становится слышно, как шипит мокрое дерево в очаге и как стучит кровь в собственных ушах. Пятеро возчиков сидели, не шевелясь; Бран так и остался стоять у засова, и по его побелевшим пальцам было видно, что он не отпустит ручку, даже если створку начнут выламывать вместе с косяком. Кружка, которую он поставил на стол, ещё покачивалась — и это покачивание было единственным движением в таверне. Руфус тем временем уже сидел на своём месте. Очень прямо. Его кожаная сумка — та самая, что стояла у порога, — больше у порога не стояла. Сказитель пристроил её между своими свитками, засунул под локоть, накрыл полой плаща и теперь смотрел в похлёбку так сосредоточенно, будто в ней был написан весь «Трактат о Стеклянных Степях» от первого до последнего слова. Ни один человек в зале не заметил, как сумка переехала. Но за дверью стояли не люди. Парень на столе застонал. Он попытался приподняться на локте, увидел, что рядом с ним никого, кто бы его держал, и обмяк обратно. Кровь под древком не остановилась — она пропитала рубаху на груди и теперь капала на дубовую столешницу мерными, тяжёлыми каплями, и каждая падала в тишину, как монета в пустую чашу. На его лице выступила испарина, губы посинели по краям. Он смотрел на дверь и мелко, безостановочно дрожал — не от холода. — Не открывай, — выдохнул он вдруг, совсем тихо, только для тех, кто был рядом. — Хозяйка. Что бы они ни сказали — не открывай. За дверью, наконец, заговорили. — Клятва Очага... — Голос был певучий и спокойный, но в этом спокойствии было столько холода, что у Гарма на руках поднялись волоски. — Ты помнишь слова, Ариэла, дочь Лунного леса. Но помнишь ли ты, кому они были даны? Святилище хранит того, кто пришёл с пустыми руками и не запятнал себя. А тот, кто у тебя за спиной, вошёл в наш лес и вынес оттуда то, что лесу не принадлежало никогда и никому. Он вор. Пауза. Капли крови стучали о стол. — Мы войдём не сегодня, — продолжил голос, и в нём не было ни угрозы, ни злобы — только ровная, окончательная уверенность. — Мы не станем осквернять твой порог кровью — ты права, таков закон. Но и ты не станешь держать его вечно. Дом — не крепость, Ариэла. Еда кончается. Дрова кончаются. Гости уходят, и с ними уходит их страх. Бран тихо, одними губами, выругался у засова. А голос за стеной добавил — уже мягче, почти по-дружески, и от этой мягкости стало хуже, чем от угрозы: — До третьего рога. Мы будем ждать у кромки леса. Когда рог прозвучит в третий раз — пусть он выйдет сам и отдаст вещь, и мы уйдём, и никто не пострадает. Ни он, ни ты, ни... — голос чуть замедлился, — ...ни те, кто сейчас сидит внутри и думает, что это их не касается. В дерево двери глухо стукнули — один раз, ладонью, не кулаком. Как ставят точку. И шаги в мокрой траве стали удаляться. Ровные. Лёгкие. Неспешные — так уходят те, кто знает, что никуда бежать не надо. Гарм медленно выдохнул и впервые за всё это время посмотрел на исхудалое, белое лицо парня на столе. — Ты кто такой-то хоть? — спросил старик глухо. — Имя есть? — Кай, — прошептал тот. — Кай из... из Гнилых Камней. Это было название деревни в трёх днях пути к югу. Самой обычной деревни, где никогда не случается ничего, о чём поют сказители. Руфус вдруг поднял голову от своей похлёбки и посмотрел на сумку под своим локтем — не на Кая, не на дверь. На сумку. И в его старческих глазах мелькнуло нечто очень похожее на страх человека, который понял, чем именно он сейчас накрылся вместо пледа. А в таверне «Зелёный Лист», в двух шагах от очага, где на дубовой столешнице лежал человек с эльфийской стрелой в плече, оставалась одна вещь, которую не мог сделать никто, кроме Ариэлы: принять решение — что делать с этой минутой, ведь третьего рога ещё никто не трубил.

Игрок

Мне нужно узнать, что в сумке. Ради чего я сейчас отвергла тех, кто одной крови со мной. Нет, я не никого не предала. Они и не знали о моем существовании, пока я сама не появилась в этих окрестностях. И почему же, у меня такая сильная уверенность, что парня надо спасать? Решёно. Нужно уходить. И я пойду с ним. Но кто со мной? Я же его не унесу

История

Тишина в таверне стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом — тем самым, что торчал в мишени над стойкой. За окном дождь вдруг прекратился. Не стих постепенно, не ослаб — оборвался разом, будто кто-то сдёрнул занавес. И это было страшнее грома. Гарм покосился на тёмный четырёхугольник окна, и желваки у него снова пошли под кожей: дождь не кончается так. Дождь так кончают. А следом за стеной стих и храп лошадей — тот самый испуганный, рвущий удила храп во дворе сменился ровным сопением. Кто-то подошёл к чужим лошадям, и те умолкли. Обычный человек к такой лошади и близко не подступится. Значит, у кромки леса стояли не обычные. Кай на столе заметался, заскрёб пальцами по дубовой столешнице — ногти оставили тонкие бороздки. Лицо у него пошло серыми пятнами, губы уже почти не шевелились, но он всё тянул руку к краю стола, туда, где прежде лежала его сумка, и не находил её. — Сумка... — прохрипел он. — Где... Руфус вздрогнул всем телом и прижал локоть к боку так, будто у него завелась крыса. Старый сказитель глянул на Ариэлу, которую, по его мнению, никто сейчас не должен был видеть насквозь, — но в глазах у него было написано всё сразу: и «я ничего не брал», и «забери это немедленно», и «я слишком стар для таких историй». Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, — и закрыл. Только крепче придавил полой плаща свою ношу. Но и сквозь толстую кожу было видно: сумка пошевелилась. Еле-еле. Один короткий, глухой толчок изнутри — как бьётся сердце, которого у кожи быть не должно. Никто, кроме Руфуса, этого не почувствовал, но старик побледнел и медленно, очень медленно перестал дышать, будто боялся, что следующий вдох его выдаст. Гарм наконец оторвал взгляд от окна и наклонился над древком. Оперение он рассматривал долго — дольше, чем нужно, чтобы узнать узор. А потом выпрямился и посмотрел прямо на стойку, на то место, где Ариэла обычно стояла; и в его взгляде не было ни упрёка, ни вопроса. Старик просто отложил в голове то, о чём не собирался говорить вслух. — До третьего рога — это недолго, — сказал он глухо, ни к кому конкретно. — Они рог недолго тянут, я таких слышал. — Он вытер руки о штаны, будто собирался взяться за что-то тяжёлое. — Через лес напрямую не пойдём, у кромки их ловчие. Я знаю старую угольную тропу за мельницей, где смола идёт по вырубкам. Там грязь по колено, но и след не держится. За вырубками — овраг, в овраге место есть. Пещера. Сухая. — Он снова глянул на окно. — На это и нужен кто-то, кто лес знает и парня донесёт. Я поднимал потяжелее. Пятеро возчиков молчали. Потом кашлянул один, самый младший, и посмотрел на Брана, будто ждал, что тот скажет. Бран стоял у засова, и с его обрубленным ухом, залитым багрянцем, было видно, как ему стыдно — впервые, наверное, за много лет. Он потоптался, провёл рукавом по лицу. — Телегу я... телегу не дам, — буркнул он. — Её и обоз значит, и след от неё — как от стада. — Он помолчал, потом, не глядя ни на кого, добавил: — А лошадь парня я во двор заведу, под навес. Ей тут не место на виду. — И, будто спохватившись, что сказал лишнее, добавил грубее: — Ну, чтоб хозяевам шепнуть некому было. Он откинул засов, на секунду высунулся в чёрную ночь, втянул чужую храпящую лошадь под навес и вернулся — уже без прежней наглости в каждом суставе. Прикрыв дверь, он повернулся к залу: — Ежели идти надумаете — я вам дорогу до южного тракта покажу. За вырубкой. А в лес... — он помолчал. — В лес вы сами. Меня туда мать не пускала, и правильно делала. Кай застонал и снова зашарил рукой по столу. Гарм поймал его за запястье — большое, в бурых пятнах, охотничье запястье, — и удержал. — Тихо, малой. — Старик глянул на лезвие в мишени, потом на эльфийку. — Стрелу вынет тот, кто в этом понимает. А до тех пор ты лежи и не дёргайся, не то я тебя сам к столу привяжу. — Оно тёплое, — вдруг пробормотал парень, не открывая глаз, — и было не понять, о чём он. — Всё время тёплое. Даже в лесу, даже когда снег... Оно в лесу и родилось. А теперь — во мне как будто тоже... — Он закашлялся, и на губах выступила розовая пена. — Они сказали — чтоб вернул. Я не верну. Руфус на другом конце стола издал короткий, некрасивый звук — что-то среднее между смешком и всхлипом. Он смотрел не на Кая. Он смотрел на собственную сумку со свитками — на ту, что лежала под его локтем и под которой, спрятанная, лежала другая сумка, и та сейчас — старик был готов поклясться — стала чуть теплее, чем полагается быть обычной коже. За стеной, далеко у кромки леса, коротко и негромко прозвучал второй рог. Не призыв. Предупреждение. Первый был — «мы пришли». Второй — «мы ждём». А третий... третий будет концом всякого выбора. Гарм поднялся, и по тому, как он это сделал, стало ясно: старик уже собрался, даже если его никто ни о чём не просил. Он глянул на дверь, на окно, на лежащего парня — и остановил взгляд на эльфийке. — Так что, хозяйка, — сказал он без всякой почтительности, но и без дерзости, ровно, как говорят с равным. — Нас тут шестеро мужчин и один умирающий. Я лес знаю, Бран знает тракт, а ты, судя по расстёгнутому наряду и сумке, которая сама в руки просится, знаешь то, чего мы не знаем. — Он кивнул на Руфуса с его свитками. — Говори, кого берёшь. Потому что рог ты слышала, а уши у тебя длиннее моих. И тут же, будто отвечая ему, Руфус не выдержал — тихо, торопливо зашептал через зал, глядя прямо на Ариэлу, и в шёпоте его дрожала не жадность, а страх: — Прежде чем решать, кто идёт, — глянь, что там, внутри. Я везу легенды сорок лет, но от этой... — он сглотнул. — ...от этой у меня сумка сама дышит. Кай на столе снова затих. Древко в его плече чуть качнулось от слабого, неровного дыхания, и тёмная капля, созрев на конце оперения, тяжело сорвалась на доски. Второй рог на севере ещё не отзвучал до конца — а значит, третьего пока не было. Минута, чтобы решить: открыть сумку или вынести больного сразу, и кого из этих шестерых — если кого-то — взять с собою в ночь.

Игрок

Сейчас не было времени. Нужно бежать. Не думаю, что те, кто здесь останется, выживет. Надо уходит всем. - Уходить нужно всем. Если жить хотите. У меня есть тайный путь из таверны в сторону озера. Да, немного не в нужную сторону, но для выживания самое то. Путь под землёй. Пройдём все. Но, нужно сделать это тихо. И так, чтобы там, за стенами не поняли, что мы ушли...

История

Слово о подземном ходе упало в зал, и на мгновение всем показалось, что Ариэла сказала это на языке, которого здесь никто не знает. Бран даже засов выпустил и обернулся так резко, что шея хрустнула. — Под землёй? — переспросил он, и в голосе его не было ни капли утренней дерзости. — Ты… хозяйка, ты насовсем рехнулась? Откуда тут подземелье? Тут кругом вода в двух локтях, тут колодец-то роют и на болото натыкаются! Гарм не сказал ничего. Он только перевёл взгляд с двери на стойку и обратно, по-стариковски медленно, как пересчитывают то, чего не хватает. Он слишком долго ходил по лесу, чтобы удивляться тому, что в человеческой деревне есть ход, о котором не знает деревня. — Значит, твоя тропа, не моя, — сказал он наконец. — Твоя — и ведёшь ты. Руфус дёрнулся на своём месте, будто его разбудили. Он открыл рот — и не нашёл, что сказать. Потом медленно, очень неохотно вытащил из-под полы обе свои сумки: снаружи — плоская, набитая свитками, а под ней — вторая, кожаная, чуть больше ладони, обёрнутая в старую шерстяную тряпицу, в которой сказители держат самые хрупкие листы. — Я его понесу, — просипел он тихо и почти с вызовом, глядя не на эльфийку, а в стол. — Сам понесу. И отдам сам. Когда скажешь. Я сорок лет чужого не брал — и сейчас не собираюсь. — Он сглотнул. — Но в руки его не возьму. Оно тёплое. Никто не понял, о чём он. Никто, кроме той самой сумки — и она, будто услышав своё имя, опять толкнулась изнутри, один раз, коротко. В темноте под тряпицей мелькнул слабый тёплый отблеск — как уголёк под пеплом. Руфус побледнел, прижал ношу к груди и больше не сказал ни слова. А со стола вдруг потянуло запахом — не кровью. Кровь пахнет железом и ржавчиной, а тут был запах леса после грозы, разломанной хвои и чего-то ещё, тёплого, живого. Тёмная капля, созревшая на конце оперения, упала на дубовые доски, и Гарм наклонился над ней, прищурился и увидел, что в капле, в самой её середине, светится еле заметная зеленовато-чёрная искра и гаснет, как уголёк, брошенный в воду. Старик выпрямился. Лицо у него стало каменным. — Стрелу не трону. Пусть в ём едет. Вынешь — он и до угла не доживёт. — И, посмотрев на девушку своими выцветшими глазами: — Бери его, я подставлю плечо. Говори, где ход. Кай открыл глаза — белые, как мокрый лён. Он попытался повернуть голову к стойке, но шея не слушалась. — Слушай… — выдохнул он одними губами. — Я не вор. Я не за этим туда шёл. Я туда шёл, потому что мне сказали, что там… — он зашёлся кашлем, и розовая пена выступила у него в уголках рта, — …что там лечит. Мне мать надо было лечить. А оно не лечит. Оно греет. Понимаешь? Оно греет, и от этого только хуже. Голос его сорвался. Он снова зашарил рукой по столу — по пустому столу, где сумки уже не было. — Гимли… — прошептал он совсем невнятно. — Не отдавай им. Ты не знаешь, что они с ней сделают. Пятеро возчиков переглянулись. Младший — тощий парень с обветренным лицом, которого звали Орт, — вдруг поднялся и вместе с ним поднялась табуретка, с грохотом опрокинувшись на пол. — Так, а обоз как же? — выпалил он, растерянно глядя то на Брана, то на эльфийку. — {GREEN|Там же соль! И железо! Хозяин с нас шкуру спустит, если мы товар бросим! Мы его два месяца везли! Бран шагнул к нему и коротко, без замаха, приложил ладонь ему в грудь — не ударил, а остановил. — Сядь, — сказал он глухо. — Соль твоя на месте лежать будет. И железо. И телега. — Он помолчал, и лицо у него было такое, что Орт сел сам, не дожидаясь второго слова. — Телега останется во дворе. Лошадей я уже под навесом привязал. Лампа в окне горит, огонь в очаге подёрнут — пусть думают, что мы тут сидим и дрожим. Пусть думают, что нам есть чего ждать. — Он посмотрел на дверь. — {GREEN|А мы к тому времени будем уже не тут. Гарм меж тем уже подступил к Каю, взял его за здоровое плечо и приподнял — легко, будто мешок с репой, а не взрослого парня. Кай охнул, обмяк, голова мотнулась на грудь старика, и древко эльфийской стрелы качнулось в ране, как тонкий ствол на ветру. За стойкой, в углу, где стояла старая дубовая полка с кружками, всё это время висела тряпица с нарисованным на ней оленем — выцветшая, заляпанная пивом, из тех, что вешают от сглаза. За ней, в полу, шла тонкая железная скоба, вросшая в доски так, что и не заметишь, — и от неё тянуло вниз холодом, сырым камнем и озерной водой. Под полом таверны лежало то, что в этих краях зовут Соляным ходом: тесный, обложенный камнем лаз, который лет триста назад пробили контрабандисты, чтоб таскать через лес соль и смолу и не кланяться ничьим заставам. В стенах лаза до сих пор торчали кованые кольца — там, где вешали корзины. А дальше, в темноте, ход раздваивался: один рукав выходил у мельницы, другой — за излучиной, к заводи, где над водой нависали ивы и где не было ни дороги, ни следа. полу. И тут снаружи, из-за стены, сквозь толстое дерево и землю, донёсся звук, от которого у всех в зале разом остановилось дыхание. Третий рог. Долгий. Низкий. Он начался тихо, будто кто-то взял самую низкую струну и медленно её отпустил, — и пошёл вверх, ровно, спокойно, без единого нажатия страха. Так трубят не перед боем. Так трубят, когда садятся за стол и берут нож. Гарм не пошевелился, только голова его чуть опустилась, как у старого пса, который услышал громаду. — Пятнадцать минут, — сказал он ровно. — Может, двадцать. Они к дому пойдут спокойно, им спешить некуда. — Он переложил бессильное тело удобнее на плече и кивнул на скобу в полу под тряпицей. — Открывай, хозяйка. И решай быстро: с огнём пойдём или в темноте. Огонь видно в щели меж досок, а внизу он у нас будет один на всех. Руфус торопливо подобрал свои свитки, прижимая к груди вторую, тёплую сумку, и стал у очага, глядя на Ариэлу круглыми глазами. Бран встал у двери, привалившись к ней плечом, — и было слышно, как по ту сторону, совсем далеко, по мокрой траве идут четверо. Не торопясь. Ровно. К дому.

Игрок

Без огня, конечно будет проблематично. Но возможно. - Лаз удобный. Пройдём без огня. Отойдем от дома, а дальше разожжем. Там есть тайник. Я знаю его, как дом свой. Все ходы и выходы. Пора идти. Так, пока первые спускаются. Ты, помоги мне припасы захватить. Я указала на одного из торговцев. Который уже готов был запаниковать. Сунула ему корзину с едой. Сама накинула сумку и плащ. Оглялев на последок свой дом прыкнула в лаз. Жалко. Столько сил сюда было вложено...

История

Ариэла исчезла в полу так быстро, что несколько мгновений зал смотрел на пустое место у стойки, не понимая, куда девалась хозяйка. Дубовая крышка с железным кольцом лежала откинутой, тряпица с оленем сбилась на сторону, и из чёрного зева пахнуло в лицо сырым камнем, плесенью и далёкой озёрной водой — так пахнет не воздух, а очень старая память земли. Гарм подошёл к лазу и заглянул вниз, держа Кая на плече, будто мешок. — Прыткая, — буркнул он без осуждения, скорее с чем-то похожим на одобрение. — Ну, хозяйка сказала — пошли, значит, пошли. — Он глянул на торговца, что стоял ни жив ни мёртв с корзиной в руках. — Вниз. Осторожно, голова бы в камне не осталась. Тот самый перепуганный возчик — тощий, с обветренным лицом, Орт, — судорожно сглотнул, прижал корзину к груди, как ребёнка, сел на край и полез ногами вперёд в темноту. Он оступился, корзина качнулась, из неё выкатилась пара яблок и покатилась по полу — их никто не подобрал. — Матерь-река... — проговорил он уже откуда-то снизу, из-под пола, глухо, будто из могилы. — {GREEN|Тут и правда ход. Тут воздух идёт. Откуда тут воздух? Руфус перекрестился бы, да руки были заняты. Он прижимал к животу обе сумки — свитки и ту, тёплую, обёрнутую шерстью, — и по его лицу блуждала тоскливая мысль: я слишком стар, чтобы спускаться под землю, но, видать, придётся и это пережить. Старик шагнул к лазу, но у самого края замер и оглянулся на зал — на столы, на оставленную в кружках брагу, на очаг, что тихо дышал красным углём. — Красиво было, — сказал он неожиданно просто, ни к кому не обращаясь. — Хороший был дом. Бран у двери не смотрел ни на кого. Он стоял, привалившись всем весом плечом к дубовым доскам, и слушал. По мокрой земле снаружи шли четверо — он различал шаги: двое ступали легко, почти беззвучно, двое тяжелее, ровно. Они не спешили. Они шли к дому, как идут к тому, что уже считают своим. — Идут, — сказал Бран глухо и, не отрывая плеча от двери, обернулся на лаз. — {GREEN|Четверо. Уже на дворе почти. Хозяйка, ежели ты меня слышишь снизу — я засов на место кладу и иду за вами. Так кабы дверь была у них на пути, а не открыта, настежь. Он действительно накинул засов обратно, но потом сообразил, что открытая дверь выглядит честнее закрытой, и снова потянул его вбок — дерево скрипнуло. Получалось плохо: то пусто в доме, то заперто, а след с мокрых сапог до самого лаза всё равно тянется по полу тёмной россыпью капель. Он глянул на эти капли и тихо, зло выругался. Гарм уже стоял на первой ступеньке — а ступеньки в ходу были не тесанные, а подтёсанные прямо в камне, узкие, стёртые в середине шагами тех, кто спускался здесь триста лет назад, — и Кай висел у него на плече. Парень обвис совсем, дыхание на выдохе хрипело, и на щеке, прижатой к старой охотничьей рубахе, расплывалось тёмное пятно. — Тёплый, — сказал вдруг Гарм коротко, не поворачиваясь, но так, что услышали все. — Весь горит. Не рана его жжёт. Что-то другое. А между тем из темноты под полом, снизу, из узкого камня, вдруг ясно донеслось — глухо, но внятно, будто вода капала в пустоту, — как Ариэла где-то там, впереди, в лазу уже ступила на камень. И тот отозвался: сырой, кованый звук — глухим эхом ушёл по трубе хода и вернулся. Камень отвечает только там, где есть продолжение. Там, где ход идёт дальше. Значит, она не ошиблась. Тропа живая. Гарм начал спуск, и под его весом ступени даже не охнули. Он говорил своим спокойным, ровным голосом, будто приговаривал над колыбелью: — На стенах кольца железные, не заденьте плечом, они холодные и острые. Дышите глубже, воздух тут лёгкий, значит, скоро глотка расширится и стало быть, дальше под открытый склон идёт. Стены на ощупь — сама вода тёсала. Такое не люди рыли. — и помолчав: — {GREEN|А может, воды и рыли. Контрабандисты знали, где рыть. Один за другим в лаз полезли возчики. Сначала тот с обрубленным ухом (это был Бран), потом Орт с корзиной, потом ещё двое, и последним — Руфус. Старик повозился на краю, уронил свиток, чертыхнулся, подобрал его, сунул за пазуху — и всё это время не разжимал локтя, которым прижимал к себе тёплый, шерстяной свёрток. Под землёй стало так темно, что чернота была физически ощутима — как если бы рядом с лицом провели мокрой войлочной тряпкой. Ход стеснился теснее. Со всех сторон капало — тихо, размеренно, «так-так... так-так», — и от этого капанья через сотню шагов начинало казаться, что сама земля отсчитывает время. Где-то впереди, за поворотом, слабо блеснула чёрная вода: под ногами проступала узкая, длинная полоса воды поперёк хода, в которой ничего не отражалось, потому что отражать было нечего. И вот тогда, когда внизу наконец стихли все голоса и остались только дыхание да капель, поверху, сквозь толщу земли, донеслось глухое, бухающее — тук. Тук. В дубовую дверь таверны постучали. Не кулаком — вежливо, двумя пальцами, как стучат в дверь того, кого уважают и ждут. А затем — второй раз, чуть громче. И замерло. Над головами беглецов, там, где был их дом, стало очень тихо. Руфус, стоявший в кромешной тьме, вцепился в свёрток обеими руками — и свёрток под его пальцами ответил ему. Один короткий, отчётливый толчок изнутри, тёплый, будто в шерстяной тряпице лежало чьё-то сердце. Старик тихонько охнул, но ничего не сказал. Только попятился на шаг вперёд, туда, где угадывалась спина Гарма. А впереди, в темноте, ход делал развилку. Ариэла знала её лучше, чем кто-либо живой: налево — рукав, что ведёт к мельнице, к её широким, тёсаным дверям и к старому тайнику под полом, где лет триста копилось всякое; направо — рукав к заводи, к ивам и открытой воде, где ночью нет ни дороги, ни следа, но где придётся выйти на берег, на дождь, на ветер и на весь белый свет в лицо. Дальше, за развилкой, в самом низком месте хода, в холодной яме под камнем, был устроен ещё один тайник — старый, сухой, куда в прежние времена прятали то, что не должно было попадать ни в чьи руки. О том, что там лежит, не знал никто из тех, кто шёл сейчас за ней по камню. Даже Гарм. И где-то там, за нею, в самом низу, там, где по-прежнему текло и капало, сырой камень ждал, какая тропа будет выбрана: к мельнице — к теплу, к тайнику, к вещам, но и к дороге, у которой есть оба конца; или к заводи — к воде, к ночи, к открытому берегу и к ветру, который унесёт всякий след.

Игрок

Куда идти? Я не знаю. Моя уверенность куда-то пропала. И я просто девушка, которая осталась без дома. Среди мужчин и раненый... Раненый! Я должна собраться. Нужно к заводи. Нужно сбить след. А там уже выйдем к строжке. О, нет! Лучше дойти до ведьмы. Её дом там не далеко, как раз самая глушь...

История

Тьма в ходу стояла такая, что собственную руку не увидеть, и в этой темноте было слышно всё: капель, отсчитывающая время, хриплое дыхание Кая, какими-то малыми толчками выходящее из груди, и далёкое, глухое сопенье возчиков, которые жались к стене и боялись даже шевельнуться. Воздух был холодный, каменный, и от него ломило зубы. А наверху, над их головами, началось движение. Сначала — тяжёлое, размеренное «тук-тук» сапог по дубовому полу таверны. Не спеша. Шаг, другой. Потом скрипнула половица у стойки. Потом где-то там, в зале, что-то мягко звякнуло — кружка, которую переставили на другое место. И тихий, мелодичный голос, который сквозь толщу земли и камня истончился до шёпота ручья, спокойно сказал кому-то из своих: мол, смотри, хозяюшка гостеприимная — и очаг подёрнут, и лампа в окне горит, а в доме пусто. Следы мокрые ведут к стойке. И от стойки — дальше. И вот тут вниз, через пол, донёсся очень отчётливый, деревянный скрип: крышка лаза, которую Бран в спешке не притворил до конца, повела доской. Её нашли. Руфус в темноте сдавленно охнул и всем телом прижался к спине того, кто стоял перед ним. Гарм же, наоборот, замер и наклонил голову — прислушался, как прислушиваются к ветру перед бурей. Кай у него на плече глухо застонал, и от него тянуло жаром, как от печки. — Быстро они, — сказал старик ровно, не громко. — Половицы у тебя сухие, попискивают. Слышат нас теперь, как мышки в норе. Тьма вокруг шла впереди неясной, слепой трубой. Ариэла стояла где-то там, в этой черноте, лицом к развилке, и за её спиной тянулись возчики, и в её молчании было слышно куда больше, чем в любом крике. Старик это понял — почувствовал, как человек, который по одним только потрескиваниям веток в лесу читает чужой страх. — Хозяйка, — позвал он тихо, но так, что голос дошёл с эхом по камню. — Слышь. Ты стой. Я знаю, что у тебя в голове сейчас пусто и гулко — тут любой бы такой стала. Дом потерять — это как руку отрубить. — Он переступил, и вода под сапогом чавкнула. — Но ты помни: тот, кто по сотне раз сюда лазил, дорогу назад найдёт даже слепым. Это твоя земля, ты тут родилась не в лесу, а под полом, вот на этот камень. Говори, куда вести, — и пойдём. Хоть к воде, хоть к мельнице. Где-то далеко за спинами, наверху, снова зазвучали шаги — теперь их стало больше, будто вошли ещё двое. И в самом деле — сквозь камень донёсся второй, тоже мелодичный, но чуть ниже голос: он назвал кого-то по имени и приказал, чтобы «дверь держали закрытой, а то то, что внизу, — оно ведь ещё и вверх посмотрит». Значит, эльфы, что шли снаружи, уже во дворе. Обложили дом. Гарм снова подал голос, всё так же ровно: — Ежели ты про заводь думаешь — так и добрая мысль. Там, за ивами, воды в одну ночь уносят всякий след, и ни одна свора по сухому псу за нами не сунется. — Он помолчал. — А у тебя ведь ещё бабка живёт под болотом. Ведьма, что травами лечит, за глушью, где и леший бы заблудился. Ты про неё, что ль, вспомнила? — Старик крякнул. — Дойдём до неё — {BLUE|Кай переживёт эту ночь. Не дойдём — не переживёт. Я его руками чувствую, как он горит. И стрела та тоже неспроста. Они про нас знают столько, сколько про себя, а значит, нам надо будет либо быстро, либо уж тихо да навсегда. Между тем тот, что шёл последним — молодой возчик Орт, — не выдержал, нащупал в темноте стену, и пальцы его наткнулись на кованое кольцо. Кольцо было холодное, обтаянное водой, и от прикосновения оно вдруг тихонько, гулко звякнуло — один короткий звук, который по трубе ушёл вверх, прямо в залу, где стояли эльфы. Все замерли. А в наступившей тишине, самой глубокой из всех, что бывали в этом ходу, вдруг снова отозвался свёрток в руках Руфуса: изнутри, из-под тряпицы, раздался глухой, влажный толчок — и по внутренней стороне шерсти прошло слабое, тёплое свечение, будто кто-то за камнем поднёс к самой коже уголёк. Потом опять. Потом совсем тихо. И впереди, за развилкой, там, где пол подземного хода опускался во влажную низину, с двух сторон встали две дороги: налево — к мельнице, к тёплым тёсаным дверям и к старому тайнику; направо — к ивам и к открытой воде, к ветру, к ночи и к берегу, где не будет ни следа, ни дороги. А дальше, куда уж никто, кроме хозяйки «Зелёного Листа», не смел бы сунуться, лежала глуш, за которой ещё жила старая знахарка, — но туда вели только узкие звериные тропы, и ни одна из них не прощала ошибки. Крышка лаза наверху снова скрипнула — на этот раз сдвинулась дальше, отворяясь. В ход упал тонкий, дальний луч света и блеснул по мокрому камню впереди. Старик ждал. И все остальные тоже ждали — глядя не глазами, а всем своим телом в темноту, где стояла эльфийка, и на том, какое она выберет, висела теперь вся их ночь.

Игрок

Зря я задержалась. Но делать нечего. Быстро идём к заводи. Все же пути тут как лабиринт. Нас не догонят те, кто здесь ни разу не был. И мы побежали так быстро, как могли. И будто сам камень нам помогал в этом деле.

История

Ход повернул направо — и сразу начал опускаться. Камень под ногами пошёл под уклон, пол стал скользким, и вскоре вода, прежде тонкой полосой лежавшая поперёк дороги, поднялась до щиколоток, холодная настолько, что сводило пальцы даже сквозь сапоги. Идти приходилось боком, плечом ведя по стене, а стена была мокрая, обтаянная, и кольца на ней стояли так низко, что задевать их приходилось вслепую, локтями. Ещё немного, ещё чуть-чуть, — шептало капанье, и в самом деле — чем дальше, тем реже оно становилось, зато росло другое: глухой, ровный гул, будто за толщей земли ворочалась большая вода. А позади, наверху, за их спинами, над раскрытым лазом, вдруг стало слышно всё разом. Скрип половиц. Мелодичный голос — негромкий, ровный, даже чуть скучающий. Он не кричал вниз, он говорил своим, стоя у края дыры: мол, тут ход, узкий, старый, тёсаный — и в нём темно. Другой голос ответил ему что-то короткое, и по камню прошло эхо чужих шагов — сначала на краю лаза, потом на первых ступенях, осторожных, пробующих. Беглецы замерли было — но лишь на удар сердца. — Не стоим, — бросил Гарм сквозь зубы, не сбавляя шага. — {GREEN|Там, где они еще пробуют ногой, — там не гонятся. И это была правда, которую говорила сама земля. Потому что ход — как это и бывает с той поры, когда его рыли контрабандисты и вода точила его потом сотни лет, — начал капризничать. Он повёл их не по прямой, а коленцами: раз вправо, где камень смыкался почти вплотную, раз влево, где вдруг раздавался вширь, и шаг начинал отдаваться гулко, будто по бочке, и этот гул уходил не только вперёд, но и назад, и в стороны — в рукава, в тупики, в старые воздушные глотки, что выходили наружу у самых корней деревьев. Любой, кто шёл по этому камню впервые, слышал под собой и над собой шаги со всех сторон сразу. Погоня сбивалась. Вода, стоявшая на полу хода, тоже им помогала по-своему: она шла навстречу, снизу вверх, — значит, впереди открывался склон или берег, куда вода подходила извне и подпирала поток. Она несла на себе хвоинки, листья, тонкие щепки — весь лесной сор, — и этот сор закрывал за идущими всякий след, потому что в следующее мгновение его уже уносило. Орт споткнулся о камень, охнул, но корзину не выпустил и даже не обронил ни одного проклятия — только дышал через нос, громко, как загнанный. За ним брели двое возчиков, держась друг за друга воротниками, и Бран замыкал, всё время оглядываясь назад, в черноту, и прислушиваясь, как прислушиваются к чужому дыханию в собственной комнате. — Хозяйка, — позвал Гарм впереди, на ходу, и голос его шёл как-то вбок, от стены к стене, странно, и по этому странному гулу можно было понять, что впереди близко — пустота. — {GREEN|Чуешь, как тянет? Свежий воздух. И вода близко. Держись на голос, я угляжу. Кай у него на плече вдруг дёрнулся и заворочался, забормотал — тихо, горячо, бессвязно. Гарм на ходу ладонью придержал его затылок, привычным, охотничьим движением. — Держись, парень, — сказал он без нажима, ровно. — {GREEN|Чуть-чуть. Вода уже рядом. Что-то в голосе Кая в этот миг изменилось — из стона вырвалось одно слово, и оно не было по-людски. Оно прозвучало так, будто кто-то гладил листья на ветру. Кто-то из возчиков позади охнул и перекрестился в темноте вслепую, попал локтем в стену, зашипел. — Не перекрещивайся тут, — буркнул Гарм недовольно. — {GREEN|Тьма не святая, она и обидеться умеет. Позади, далеко, наверху, где ход соединялся с таверной, послышалась возня и приглушённый, спокойный разговор: эльфы встали у лаза и, видимо, решали — лезть или нет. Ход был тесен, а они были в чистых, длинных, приталенных одеждах, и в ход, залитый водой и посыпанный трухой, не хотелось никому. Погоня медлила. А затем над головами, сквозь толщу земли, донёсся ещё один звук — мягкий, будто коснулись струны: где-то в лесу, на востоке, коротко пропел рог. Не тот, длинный и низкий, что гнал страх из лошадей, — а короткий, двойной, в ответ. Эльфы переговаривались с теми, кто остался у опушки. Значит, там, наверху, их не двое и не четверо. Их хватает, чтобы стоять у обоих концов всякой тропы. Руфус вдруг запнулся — колени подкосились, и он едва не упал вперед, выдав себя всем телом. Свёрток в его руках, обёрнутый шерстью, снова толкнулся — и на этот раз так сильно, что по внутренней стороне ткани прошла тёплая волна, и на миг узкая щель меж его пальцами осветилась тускло-розовым, как уголь, прикрытый пеплом. Аллея капли над головой отразила этот свет и вернула его обратно малой искрой. — Тихо ты, — прошипел ему в самое ухо Гарм, разворачиваясь корпусом так, чтобы спиной прикрыть старика. — {GREEN|Держи ровно. Крепче. Оно не любит, когда на него глядят. И тут — вдруг — камень кончился. Ход разом раздался, потолок ушёл вверх, будто под землёй раскрылась пещера, и в лицо всем тронул не воздух хода, а другой — сырой, озёрный, с илом, с ивовой горечью, со слабым ветерком, в котором дождя уже не было вовсе. Дождь действительно кончился. За время бега он стих совсем, и оттого под землей сделалось слышно, как далеко-далеко на берегу, под ивами, переговаривается большая вода с берегом — тихо, медленно, вздохами. Ход привёл их в низкий, подмытый наклон, и впереди, сквозь густую решётку корней, свисающих с устьем, начал брезжить серый, мутный свет. Ночь. Озеро. Заводь. Гарм осторожно поставил ногу на выступ, ощупал его и опустил Кая с плеча — тот уже не держался сам, обмяк, как мокрое полено, и только тёплые волны шли от него, как от печи. Охотник прижал ладонь к его шее и замер. — Горит весь, — сказал он негромко, будто себе. — {GREEN|Кровь бы унять. Да где ж её унять, коли она внутрь пошла. Перед ними, в устье хода, блеснула вода. Не та тонкая полоска, что была на полу тоннеля, — другое: широкая, чёрная, неподвижная, и в ней, как в осколке зеркала, стояли отражённые ивы, поднимающиеся вверх, к самому небу. Берег лежал низкий, илистый, топкий. Ива — сплошной стеной, её ветви свисали до самой воды и в воду, как ресницы. В нескольких шагах, наполовину вросшая в ил, покачивалась плоскодонная лодка с длинным шестом, закреплённым поперёк бортов, — из тех, которыми в прежние годы возчики и контрабандисты переводили через воду мешки с солью. Ни дороги, ни следа на берегу. Только чернота и шелест ветвей. Возчики выбрались вслед за ним, один за другим, и тут же повалились на мокрую траву, хватая воздух ртами. Орт поставил корзину и держался за неё обеими руками, будто за неё одного и держался весь мир. Бран вышел последним, пригнувшись под низким камнем, и, прежде чем выпрямиться, ещё раз глянул в черноту хода — проверяя. — Не идут, — сказал он хрипло. — {GREEN|В ход не сунулись. Стоят наверху. И верно: из чёрного зева, что позади остался в корнях, не выходило ни звука. Ни шагов, ни дыхания. Но и тишина эта не была пустой — она была внимательной, как тишина зверя под сводом ветвей. Руфус вышел на берег, прижимая к груди обе сумки, и первым делом, старый костёр, присел у воды, опустил на колени тёплый свёрток и с тоской посмотрел на его слабо мерцающую обёртку. — Оно пульсирует, — сказал он громким шёпотом, боясь глядеть прямо. — {GREEN|Пока мы шли — молчало. А как вода близко, так и просыпается. Госпожа эльфийка, оно чует воду. Или воду чуешь ты, а оно чует тебя. Гарм поднялся во весь рост и посмотрел поверх ив — на воду. Там, за завесой ветвей, воды было на добрую вёрсту. Она лежала, как чёрное стекло, и ни одна рябь не шла по ней — ни от ветра, ни от рыбы. Дождь прекратился, а лошадей в деревне было не слышно, и в этой тишине можно было разобрать, как где-то далеко, за водой, на самом краю слуха, пропел второй рог — коротко, вопросительно, будто окликнули кого-то по имени и ждали ответа. — Ну что, — сказал Гарм тихо, не оборачиваясь. — Вода рядом, ветер поднялся, и следа тут не сыщут до утра. Ежели в лодку — перейдём к тому берегу, там и мысль отойдёт от них подальше. А ежели берегом — то нам влево, за густую, где болото подмокает, а там уж и до бабки-знахарки рукой подать. Дотуда — глуш. Тропа узкая, ты её одна и знаешь. — Он помолчал, слушая воду. — {GREEN|Только знай: лодка на воде видна с обеих сторон, а тропа в глуши — она одна. Что выберешь, хозяюшка? Позади, в чёрном зеве хода, за их спинами, капнула одна капля. Потом ещё одна. Словно кто-то наверху, в темноте, не спеша отмерял время.

Игрок

Пойдем пешком. Только не по берегу, нужно по воде пройти. Кая пусть возмет кто то другой. У кого сил побольше осталось. Иначе не успеем уйти до рассвета. У воды я тоже ощутила что-то не понятное. Будто в душу постучали и ждут чего-то. Странно, что это?

История

{B LUE|Гарм} выслушал её короткую речь до конца, не перебив ни на слове, и только потом медленно, с пониманием, кивнул — так кивают не приказу, а верной мысли. Он уже хотел было переложить свою ношу, но остановился и обернулся к тому, кто шёл позади всех. — Бран, — позвал он негромко. — Иди-ка сюда. Малого берёшь ты. Широкоплечий возчик с обрубленным ухом вздрогнул, будто его уличили в краже, и шагнул вперёд, всё ещё глядя куда-то в сторону и вниз, будто там, в чёрном зеве хода, остался его стыд. Он молча, привычно принял на плечи бесчувственное тело Кая — и тут же охнул, оступившись: жар от парня шёл такой, что даже сквозь рубаху обжигало плечо, как от печного бока. Гарм, освободившись, только хрустнул плечами, размял руки, что занемели под тяжестью, и по-хозяйски ощупал пояс — там ли нож. — По воде, — повторил он, и в голосе его не было ни вопроса, ни удивления. — {GREEN|Дело. Кто пешком да вброд — тот и следа не оставит, вода-то за нами затягивает. Ты умница, хозяюшка. Только держись подле меня: тут ил, а под илом — коряги, они стоят как колья. Они сошли. Сначала тёплая, обманчиво мягкая жижа у устья, потом вода — по колено, потом по пояс. И первое, что сделала вода, было странно: она была тёплой. Не как весенняя затопленная низина, не как оттаявший снег, а ровно тёплой, как парное молоко, — хотя ночь после трёхдневного дождя должна была жечь холодом до костей. Возчики замычали, оступились, но не остановились; Орт нащупал ногами, что под водой идут гладкие, будто отшлифованные камни, положенные в ряд — кладка, уходящая вdepth, к глубине, куда вброд им было не дойти. А справа, над головами, сомкнулись ивы: их ветви, свисавшие до самой воды, вдруг раздвинулись, пропуская людей, как занавес. И вот тут Ариэла почувствовала это второй раз — то самое, что на берегу стукнуло в её душу и замерло, ожидая ответа. Теперь оно не стучало. Теперь оно слушало. Кто идёт? — прошло по воде лёгкой, ровной рябью, поднявшейся не от ветра и не от шага, а будто изнутри самой чёрной воды. Свои... или снова с руками, полными того, что им не принадлежит? В этом беззвучном вопросе не было ни злобы, ни ласки — только долгая, очень долгая память, как у старого камня, что помнит, с чьих рук он положен. И в самом деле — под ногами, на дне, сквозь прозрачный ил и тонкую муть воды проступило тусклое серебристое свечение. Это был не свет луны: луны не было. Это тлел старый, вросший в дно маячный камень — длинный, гранёный, с вырезанными по бокам знаками, — и знаки эти были тем самым листом, что {B L E|Ариэла} знала с детства: письмо её народа, Водяная Стража Лунного леса. Тот, кто поставил тут стражу, ушёл давным-давно, но камень всё стоял и всё сторожил, а сейчас, видно, признал в идущей по воде родную кровь — и спрашивал, впускать ли следом чужих. Водяная Стража не различала лиц: она различала руки. Чистые пропускала. Пустые — топила. — Хозяйка, — тихо, почти в самое ухо сказал Гарм, и его голос тут вёл себя странно — уходил в сторону и возвращался эхом, будто его подхватывала и передавала дальше сама вода. — {GREEN|Не стоим. Вода как парное молоко — это не к добру. И глянь-ка под ноги: свет. Руфус за его спиной вдруг судорожно всхлипнул — свёрток в его руках, который всё молчал, пока они шли ходом, теперь ответил воде. Тонкая тряпица набухла изнутри тёплым, чуть розовым огоньком, и по чёрной поверхности пошли круги, будто кто-то, стоящий на самом дне, поднимал глаза. Старик вжал свёрток в грудь обеими руками и забормотал одними губами что-то похожее на молитву, которой сам не верил. — Вот, — прошептал он. — {GREEN|Вот оно и потекло. Оно воду чует, вода его чует, а посередке — мы. Госпожа эльфийка, не гляди на камень долго. У камня глаз нет, ему и не надо. Он тебя спросит — а как ты ему ответишь, то и будет: и нам, и ему. Со стороны деревни, далеко за спинами, снова запел рог — на этот раз третий раз за ночь, длинно и спокойно, будто кому-то, стоящему на берегу и обозревающему тёмную воду, этот звук доставлял тихое удовольствие. И почти сразу, откуда-то с той же воды, с другого конца заводи, ему ответил короткий всплеск — не рыба, не птица. Весло. Один. Тихий. Осторожный. Кто-то и здесь, на воде, умел ходить без следа, и кто-то — тоже умел слушать. Камень под ногами тлел всё ровнее, и рябь вокруг ног Ариэлы собиралась в круг, ровный, как обручальное кольцо, и с каждым мгновением этот круг становился всё плотнее, и вода в нём — всё тёплее, всё настойчивее, будто Водяная Стража наконец договорила свой безмолвный вопрос и теперь держала ответ наготове, не впуская и не отпуская. Старик замер. Возчики приросли к месту, боясь даже дышать. Гарм переступил ближе, положил руку на пояс с ножом — не вынул, только накрыл. И все они — и старик со свёртком, и возчики, и Гарм с обнажённым жаром Кая на плечах Брана — смотрели не на камень и не на воду, а в темноту, где стояла эльфийка, потому что всё вокруг делалось по её слову, и одно это слово ещё предстояло сказать.

Игрок

Меня напугал этот свет, эти камни. Сколько раз здесь ходила, ни разу подобного не было. Дело в погоне? Страхе моем? Или в том, что в сумке? Некогда думать. Нужно идти. А вот и берег. Я уверена, все идёт так как надо. Не случайно Кай пришёл именно ко мне. Не случайно Руфус и извозчики были в это время у меня. Бабка всегда говорила, что все связано. И сейчас она мне все скажет. Быстрее. Нам надо быть быстрее. Я чувствую, как жизнь у Кая, висит на волоске...

История

Вода вокруг щиколоток Ариэлы стала тёплой — и продолжала греться. Не парное молоко уже, а будто кто-то внизу, под слоем ила, приложил к её ногам ладонь и держал, примеряясь. Кольцо ряби сжалось до колен, ровное, как обруч, и в его черте каждая пришедшая волна гасла, будто впитавшись в камень. Маячный камень на дне разгорался: грани его теперь не тлели, а светили, и свет поднимался по воде снизу, так что у всех, кто стоял в заводи, оказались освещены подбородки и носы — снизу, по-страшному. Кто идёт по моей воде, зная моё слово и не сказав его? — не звуком, не шёпотом, а дрожью ила прошло под ступнями. Свои — проходят. Не свои — уходят. Прочие — остаются здесь. Руфус вдруг вскрикнул — тихо, по-стариковски, будто прищемил палец, — и отшатнулся от свёртка, прижав его к груди уже не руками, а всей грудью, навалившись. Шерстяная обёртка набухла изнутри тусклым розовым, и от неё по воде пошли круги в обратную сторону — не наружу, а внутрь, к её ногам. Старик зашептал отчаянно, глядя не на свёрток, а на Ариэлу: — {GREEN|Оно поёт! Оно отвечает камню! Знаками, знаками, я не понимаю их, но оно — отвечает! Госпожа, камень спрашивает у тебя не про Кая и не про нас. Он спрашивает про то, что я держу. Он один раз спросит и один раз отпустит — я по камням учёным видал такое в старых записях, — такой камень не гонится и не судит, он только закрывает дорогу тому, кто держит чужое. И уходит он не поверху. Он затягивает вниз. Гарм переступил ближе по пояс в воде, накрыл ладонью пояс с ножом и заговорил ровно, будто о простой реке: — Не гляди на свет. Он от глаза, а не для глаза. — Он перевёл взгляд на затылок Брана, где на плече лежал Кай. — Бран, держишь? — Держу, — выдохнул тот сквозь зубы. — {GREEN|Токмо он у меня как печка. Хребтом чую, через рубаху жжёт. Тут стало видно то, чего прежде не было. От разогретого Кая пошёл пар — тонкий, частый, как чад над золой, — и этот пар поднимался от плеча Брана, стелился по воде и в жёлтом свете камня шёл не вверх, а куда-то вбок, к чёрной глубине, будто тянуло его не ветром, а чем-то лежащим на дне. Водяная Стража не отвела струю. Приняла. И тогда круг вокруг ног Ариэлы вспыхнул изнутри — не злобно пока, а как вспыхивает ледок на рассвете, — и Гарм понял это по-охотничьи, сразу. — Не молчи! — бросил он, и голос его ушёл эхом в ветви и вернулся оттуда не сразу. — {GREEN|Он тебя пережидает, как зверь в засаде. Чем дольше стоишь — тем больше берёт. Скажи ему слово, хозяюшка, скажи вслух, не думай про себя: он мысли не слышит, он слышит имя. И почти в тот же миг из чёрного зева хода у них за спинами, из корней, донеслось короткое, мокрое: чавкнуло. Раз. Два. Так чавкает нога, пробующая ступень в воде. Эльфы всё-таки пошли вниз — неторопливо, по одному, как ходят те, кому лень спешить, потому что они знают, что тропа у них одна. А с другого конца заводи, откуда прежде отвечало весло, снова плеснуло — теперь ближе, и в этот раз вместе с плеском донёсся тонкий, едва слышный голос, женский, тянувший одну и ту же короткую строчку, как поют детям над колыбелью. Кай на плече Брана дёрнулся, и из груди у него вырвался стон, в котором было то самое, зелёное, чужое слово, — и в ответ маячный камень под дном качнулся светом, и вода вокруг Ариэлы на миг стала не тёплой, а горячей. Старик осел в воду по грудь, растеряв силы, и свёрток в его руках пульсировал уже не как уголь под пеплом, а как сердце: раз-два, раз-два, — и в такт ему плыли по заводи круги. Все замерли. Все ждали. И камень ждал тоже — ждал, что скажет стоящая по колено в его тёплой воде эльфийка, которой он не задаёт вопроса, потому что она — своя, и всё, что идёт за ней, он пропустит или не пропустит именно по её слову.